Когда-нибудь и куда-нибудь мы должны же были, однако, прийти. Я утешал себя этим, но сильно сомневался, что выдержу до конца.

Минутами я готов был упасть: сил не было, но тут мне пришлось убедиться в выносливости и живучести человеческой природы. Несмотря на то, что сил у меня не было и я готов был упасть, я всё-таки шёл.

Один из черномазых приблизился ко мне и сунул мне в руку морской сухарь.

Сухарь был твёрд, как дерево, и пах керосином. Я попробовал грызть его — больше для развлечения, чем для утоления голода. Но когда я отгрыз, разжевал и проглотил первый кусок, я почувствовал, как мне хотелось есть…

И я с жадностью принялся за твёрдый, пахнувший керосином сухарь и съел его с удовольствием…

Солнце давно уже клонилось к западу и вдруг исчезло за высокими горами. Стало темно. В небе зажглись звёзды. Луна ещё не всходила…

Мы остановились.

Мне показалось, что остановились мы как раз в ту минуту, когда последние мои силы истощились, и я больше не мог сделать ни шагу.

Я не опустился, а буквально повалился на песок, растянулся на нём и закрыл глаза.

Боль в ногах была похожа на зубную. Сердце сильно билось, в виски стучало.

Как только закрыл я глаза, так с поразительной ясностью представилась мне картина нападения на пароход. Замелькали голые руки, чёрные лица, и я увидел снова свалку со всеми подробностями: как будто она вторично происходила вокруг меня…

Голова закружилась. Я поднял веки. Надо мной блестели тихие звёзды чужого мне южного неба, ещё более прекрасного, чем северное. В самой середине горело яркое созвездие Скорпиона с изогнутым хвостом и лучистым, заметно светящимся глазом.

Черномазые разложили костёр и прилаживали котелок над ним.

Мысли у меня путались, но я старался сообразить, остановились ли мы на ночлег или только для отдыха, после которого опять начнётся для меня пытка ходьбы?

Подняться и снова идти я был решительно не в состоянии.

Пусть делают со мной, что хотят — я не встану, и не только не встану, не шевельнусь даже, потому что и подумать не могу о малейшем движении.

Ноги и руки у меня были налиты, словно свинцом.

«Пусть меня бьют, — думал я со злобой, доставлявшей мне даже своего рода удовольствие, — пусть делают, что хотят, со мной — я не тронусь!..»

Меня, однако, не тревожили, словно забыли обо мне.

С верблюдов снимали вьюки, распаковывали их и доставали ковры. Было похоже на то, что мы заночуем здесь.