С улицы Пуассоньер, из дома господина Фюре, Балмейер позвонил господину Коэну, банкиру, и голосом Эдмона Фюре поинтересовался, может ли тот учесть этот вексель. Получив положительный ответ и перерезав телефонные провода, чтобы предотвратить изменение распоряжения или какие-либо уточняющие вопросы, Балмейер попросил получить в банке деньги своего приятеля по имени Ривар, в свое время стяжавшего печальную известность в африканских войсках, где его переводили из части в часть за всяческие некрасивые истории.

Балмейер забрал себе львиную долю добычи и незамедлительно бросился в прокуратуру, где донес на Ривара и, как я уже говорил, на самого Эдмона Фюре.

В кабинете следователя, господина Эспьера, занимавшегося этим делом, состоялась весьма примечательная очная ставка.

– Видите ли, мой дорогой Фюре, – заявил Балмейер оторопевшему негоцианту, – я в отчаянии, что мне приходится вас обвинять, но лучше бы вы сами открыли всю правду. В этом деле никаких серьезных для вас последствий не предвидится – так признайтесь же! Вам нужны были сорок тысяч франков, чтобы заплатить небольшой должок, сделанный на бегах, и вы решили, что заплатит ваша фирма. Ведь по телефону-то звонили вы!

– Я? Я? – забормотал совершенно подавленный Эдмон Фюре.

– Признавайтесь, вам же известно, что ваш голос узнали.

Негодяя все же посадили за решетку, и он проспал целую неделю в Мазасе; тем временем полиция собрала о нем такие сведения, что господин Крюпи, в то время товарищ прокурора, а ныне министр торговли, был вынужден принести господину Фюре извинения от имени судебных органов. Что же до Ривара, то ему заочно присудили двадцать лет каторжных работ.

Подобных историй о Балмейере можно порассказать сколько угодно. В те времена он еще не пристрастился к драме и играл комедию, да какую! Послушайте-ка историю одного из его тогдашних побегов. Что-либо более забавное придумать трудно: мошенник написал длиннющее безграмотное послание следователю господину Вилле только для того, чтобы иметь возможность положить его на стол магистрату; оказавшись в кабинете, он рассыпал лежавшие на столе бланки и ухитрился бросить взгляд на образец постановления об освобождении заключенного.

Вернувшись в Мазас, жулик от имени господина Вилле написал письмо, в котором тот по всей форме якобы просил начальника тюрьмы немедленно освободить заключенного Балмейера. Теперь недоставало лишь печати следователя. Такая малость Балмейера не смутила. На следующий день он, снова потребовав отвести его к следователю, спрятал письмо в ладони и, оказавшись на месте, принялся кричать о своей невиновности и изображать сильный гнев. Затем, как бы в волнении схватив стоявшую на столе печать, он опрокинул чернильницу на голубые брюки сопровождавшего его стража.