– А вот там, пане, были и знакомцы Ваши – Лупынос с Палием – задумчиво говорил Черепаха – Вы же их помните…

Иван, захваченный рассказом, охотно подтвердил, что помнит: да таких и забыть было сложно.

– Так вот, будто мы ту орду должны были догнать, да пленников отнять, а получилось, пан, что въехали мы туда прямо за ними следом, вроде стременных. И то бы ничего, но были у нас деньги на откуп казаков со рва, да и с рынков. Я все ждал, когда же мы пойдем и кого откупим, но не поехали, ни одному человеку свободы не дали. Я пока только удивлялся, но потом Лупынос говорит: надо, мол, всем рассказывать, что появился среди нашего отряда предатель, принял он, дескать, бусурманскую веру, товарищей своих побил, да и с деньгами сбежал – тот самый и есть Абубакар. Так что мы-то все и знали, что вы, пане, никак не Абубакар – добавил на всякий случай Черепаха, и с добротой посмотрел на Пуховецкого – Слабый я человек, пан, и тогда стерпел, но когда послали те деньги отвезти и в старом мазаре татарском спрятать – тут уж я решил, что этого пану атаману не спущу, дай только срок. А когда вас, пане, захватили, а вы про мавзолей говорить начали – тут уж, думаю, сам Бог мне вас послал. Простите вы меня, пан Пуховецкий?

Иван вздрогнул, никак не ожидая, что Черепаха знает его имя, но, глядя в уставленные на него круглые глаза молодого казака, охотно кивнул головой.

– Да как же он вас, чертей, возле себя терпит?? – воскликнул Пуховецкий. Неровный вздохнул, а Черепаха с ребячьей веселой хитростью посмотрел на него.

– Змея и Черепаха! – рассмеялся Иван, и хлопнул обоих собутыльников по плечам.

Глава 6

Глава 6

– Ладно, пане-товарищи, и я вам кое-чего расскажу. – заявил после большого глотка пива Иван. – Про Игната, что при Чорном все время ходит.

Оба собеседника мрачно нахмурились.

– Были мы оба молодыми, в одном городе жили, и было там православное братство, а я, так уж вышло, у братьев-езувитов тогда ума-разума набирался. Не сам, не сам я к ним подался, – ответил Иван на гневные взгляды Неровного и Черепахи. – Батя, Царствие Небесное, отправил, а я мал был с ним тогда спорить. Мне у них, понятно, не нравилось: ходят стриженые, пузатые, гнусавят под нос – чисто евнухи турецкие. Ни баб у них, ни детишек отродясь не бывало – ну и что из них за попы, о чем с такими на исповеди поговоришь? Расскажешь чего – один черт не поймут ни дьявола. Папежники, одно слово. Хотя грамоте добро обучены, ну и я, грешный, у них кое-чего вызубрил. Потом, правда, мало пригодилось, но может еще вперед понадобится. В общем, это я к тому, что братцы православные очень уж нас, студентов, не жаловали, а было их, считай, весь город. Старшие нас не трогали, а вот от молодых и детворы житья не было. В хороший день гадюк во двор накидают, а в плохой сам будешь ужом виться, чтобы только до двора того дойти. Так вот, Игнат тот – а его, и правда, Игнатом кличут, Лизоусом – у этой своры главным был вожаком. Сперва драли они меня каждый день, как борзые зайца, а потом так вышло, что и меня в ту же стаю занесло, а с Игнатом мы вроде бы друзьями стали.