– А как же, ведь ты тогда, Иван, униатом должен был быть, или… – тревожно и вкрадчиво поинтересовался Неровный, а Черепаха посмотрел на Пуховецкого с испугом и надеждой.

– Не "или". При рождении в истинную веру греческую был крещен, потом и в унии был из-за отца, не отпираюсь. А как в братство попал, так покаялся и перекрестился, без этого никак было. Теперь такой православный, что только держись! Мериться станем, кто православнее?

Увидев, что собеседники успокоились, Иван продолжал.

– Так вот, панове. Много мы тогда шкодили, но до большого дела все не доходило. Тогда и сестричку я потерял… А отец, он, может, и сейчас живой, дай Бог здоровья… Как сестра умерла, уж больно мне хотелось ляхам поминки по ней устроить, чтобы запомнили. И все никак. В первый раз из-за меня сорвалось, слаб еще был. Хотя теперь я и насчет того случая сомневаюсь. А потом началось: не понос, так золотуха. Как соберемся ляхам дать прикурить, так или совсем все к черту идет, или размах на гривну, а удар на полушку выходит. Совсем я измаялся, да и все парни тоже. А к тому в придачу, все хлопчиков ляхи прихватывали, по одному – по два, а выходило немало: как кто или на Сечь соберется, или больно смел станет – раз, и нету, поминай как звали. И чувствовали все, что неладно, а никак не поймешь и не ухватишь. Как всегда, случай помог. Был у нас один брат в костеле…

Здесь Пуховецкому снова пришлось успокаивать Черепаху с Неровным, которые при последних его словах схватились за висевшие за поясом пистолеты.

– Да по делам же был, да и не в самом костеле – кто бы его пустил – а только во двор зашел! А там как раз весь причт их латинский из костела шел после мессы: попы, пономари, ну и служки. И вот служка один ну до того знакомым брату показался… Смотрел он на него смотрел, то с одной стороны зайдет, то с другой. Потом, как разглядел, то и верить не хотел: оказался тот служка нашим Игнатом, как есть. Так он его быстро на чистую воду вывел, хотя куда уж еще: по-польски с ним заговорил, а тот и ответил. Пропал тогда Игнат, а теперь, вот объявился. Пришелся, значит, Ивану Дмитриевичу ко двору.

Казаки некоторое время ругали Игната, Чорного, а заодно и ляхов со всеми латинскими попами, стучали кулаками и рукоятями кинжалов по столу. Немного успокоившись, Неровный подсел поближе к Ивану, и вдруг с хмельной решимостью разорвал его рубаху, и начал с интересом рассматривать иванову грудь. Пуховецкий испугался, не привержен ли его крымский знакомец содомскому греху. Похоже было по выражению лица, что и Черепаха испытывал те же опасения. Но выяснилось, что Неровного интересовала не сама грудь, а царские знаки, ясно сейчас выступившие на раскрасневшейся от жары и от выпивки коже Ивана. Убедившись, что фигуры достаточно хороши, Ермолай одобрительно хлопнул Пуховецкого по плечу и, переглянувшись с Черепахой, которой утвердительно кивнул головой, сказал: