Они миновали лощину-свалку, поднялись на холм — и тут Путко увидел долину, а посреди нее, за высокой оградой из много рядной колючей, проволоки, — длинные и низкие строения. И сразу как ударило: «Сумбей! Да это ж — концентрационный лагерь!»

Антон слышал об этом, еще чжанцзолиновском, «саде смерти». Теперь здесь содержались советские граждане — рабочие и служащие КВЖД, их семьи. Вот он какой, Сумбей…

— Бывшие чумные бараки, — небрежно бросил Катя. — Как раз для этой сволоты.

Они подошли к воротам. Охранники-китайцы узнали Костырева-Карачинского, с низкими поклонами отворили ворота. Прошли за вторую линию колючей проволоки, вступили на вытоптанную площадку.

Перед длинными черными безоконными сараями-бараками, внутри их, в проемах ворот-дверей — десятки, сотни мужчин и женщин. И дети!.. Изможденные лица. Надсадный кашель. Воспаленные, ненавидящими взглядами сопровождающие белогвардейского офицера и его спутника глаза… Дети! Как много детей! Вон женщина кормит грудью… А вон — беременная женщина.

Только бы хватило выдержки. Антон стиснул кулаки, ногти впились в ладони.

— Подальше от них! Дизентерия. Тиф. Каждые сутки выбрасываем на свалку возами.

Антон вспомнил: «прочие отходы».

— Зачем ты сюда меня привез?

— Сейчас узнаете.

На дальнем краю лагеря темнели сооружения. Антон не мог понять, что они представляли собой. И лишь когда приблизились, разглядел: клетки. Клетки из толстого бамбука высотой в половину человеческого роста.

— Японские коллеги помогли китайцам и нам, — сказал Катя, придерживая шаг. — Недавно схватили одного. Местный. Радист. Работал на Москву.

Он повернулся и посмотрел на Путко.

«Вот оно что!..» Антон едва не сорвал шаг.

Увидел: внутри клеток, на гнилой вонючей соломе — скрюченные человеческие фигуры с какими-то круглыми дисками на шее. Колодки. Ярмо. Голова поверх них будто отделена от туловища. Сплошь облеплена синими мухами. Ноги тоже в тисках деревянных колодок.

Костырев-Карачинский неторопливо шел от клетки к клетке.

— Поначалу китаеза молчал. Да у нас не помолчишь! Заговорил!.. Выпотрошили. Но он действительно не знает ни резидента, ни шифра… — Они подходили к крайней клетке. — Зато выдал сообщницу. Связника. Да она, стерва, молчит! Молчит, что мы с ней не делали! Вот она.

Антон увидел. Не узнал. Не поверил. Над колодой — распатланные седые пряди. Одутловатое лицо с запекшимся ртом. Налитые безумной смертной болью глаза.

«Оля!» — в отчаянии, немо закричало все в нем.

— Молчит! Кто резидент?.. Ничего, сегодня вернется Богословский — продолжим. У него и камни заговорят!