Чтобы отпраздновать свой триумф, «Молния-A» устроила в ту ночь настоящий пир. Как виновник торжества, Жолио сделал щедрый жест, отдав свою химическую лабораторию под кухню и позволив американцам готовить еду на газовых горелках и до раннего утра пить шампанское из мензурок. Трудно представить, чтобы Ирен потерпела такое вторжение, но Жолио всегда был бóльшим жизнелюбом, чем женщина, на которой он женился.

Следующий день оказался одним из тех дивных парижских дней, которые заставляют задуматься, как вообще можно жить где-то, кроме Парижа. Паш вспоминал «аромат жареных каштанов, золотисто-красные листья на деревьях… и симпатичных девушек на велосипедах, едущих по Елисейским Полям». В кафе звучала американская танцевальная музыка, запрещенная во время оккупации, и команда «Алсоса» была настолько воодушевлена происходящим, что провеселилась и всю следующую ночь. Позже Паш признался, что, явившись в новый штаб армии в Париже 27 августа, он все еще был «как в тумане».

Но ожидавшее его в штабе сообщение, «более шокирующее, чем взрыв бомбы», вмиг отрезвило его. Какой приказ он получил? Прекратить охоту на иностранных ученых и начать – на одного из своих людей. К его изумлению, целью «Алсоса» теперь стал Сэмюэл Гаудсмит.

Несколькими днями ранее Гаудсмит вылетел из Лондона на север Франции, планируя встретиться там с Пашем, чтобы отправиться вместе с ним в Париж. В своей обычной манере он ворчал на каждом этапе поездки. Из-за тумана вылет задержался на несколько часов, и Гаудсмит настолько проголодался, что ему пришлось просить бутерброды у сотрудников Красного Креста. Холодный металл ковшеобразных сидений самолета напомнил ему «горшки в детском саду». Шербур, первая остановка, состоял в основном из «палаток, казарм и грязи».

Он должен был встретиться с Пашем в Шербуре, но Бориса там не было. После нескольких часов и множества унизительных просьб Гаудсмит и несколько его спутников забросили свои 30-килограммовые вещевые мешки в грузовик и проехали более полутора сотен километров до штаба армии неподалеку от Ренна, чтобы продолжить поиски там. В каком-то отношении поездка была даже приятной: погода стояла великолепная, французы всю дорогу показывали пальцами V и кричали: «Vive l'Amerique!» При этом грузовику приходилось объезжать мины и разбомбленные машины. Затем Гаудсмит увидел несколько трупов, извлеченных из развалин домов; вид одного бездыханного, но прекрасного тела на носилках особенно врезался ему в память.

Они прибыли в Ренн намного позже, чем ожидали, и тут Гаудсмит обнаружил, что его вещмешок пропал. Либо его потеряли где-то по дороге, либо стянул ловкий французский вор. Он чувствовал себя подавленным. Первый день на фронте, и уже все потерял. Типичный волосатик. Гаудсмит подал рапорт о потере вещей и продолжил поиски Паша. Результата они не дали, и уже в сумерках его отправили на постой в полуразрушенную женскую школу. Ночь он провел, слушая стоны беженцев и пытаясь не обращать внимания на вонь переполненных туалетов.