Наутро оказалось, что нет свальгона, чтобы благословить молодоженов: Вижунас облачился в белое одеяние, а на седую голову надел венок.

Банюта опять сидела на кади, на коленях держала кружку пива и белый хлеб; дружки продели ее золотистые косы через четыре позолоченных кольца и с плачем обрезали волосы. Банюта встала и, пригубив пиво, вылила остальное на порог. Маргер поджидал ее у стола. Три раза обвели молодую вокруг огня, раньше, чем посадить рядом с мужем. Она весело взглянула на него. Он сидел грустный.

— Сударик мой, — шепнула она, — разгладь морщины, ведь сегодня наша свадьба. Мне надо бы плакать, тебе радоваться. Я стыжусь, что не могу грустить.

— А я, что не умею быть веселым.

— Почему же? — спросила Банюта.

— Слушай, — вздохнул Маргер, — если бы не песни, мы услышали бы, может быть, топот ног крыжацких коней.

— Он бы вторил нашей песне, — сказала Банюта и взглянула в лицо Маргеру. — Сударик мой! О чем грустишь? Знаю, знаю: война жалует к нам на свадьбу.

С тихим вздохом ответил ей суженый:

— Война бы ничего…

Последние слова он не договорил. Банюта же озарила его улыбкой.

— Сударик мой! — сказала она. — Таков обычай, что суженый дает молодой за венок подарок. И я хочу получить от тебя подарок, великий дар, но ты должен поклясться, что не откажешь.

— Все дам, чего только пожелаешь, — поспешно ответил Маргер.

— Поклянись! — повторила Банюта.

— Чем я буду клясться? — грустно ответил молодой. — Клясться именем чужого Бога непристойно, а свои меня не знают.

— Клянись солнцем и луною, — перебила девушка, — клянись, чем хочешь, но я требую клятвы!

Маргер положил руку к сердцу.

— Что ты хочешь от меня? — спросил он. — Все отдам…

Глаза Банюты засверкали, вспыхнули огнем; она снова стала тою девушкой, дух которой закалился и окреп среди тяжелых испытаний, перенесенных в немецкой неволе. Такою была Банюта, когда пела литовские песни в саду Гмунды.

— Помни же, — шепнула она, — я знаю, я вижу: крестоносцы возьмут наш город. Вы, счастливые, падете на его защите. А я? Я не сумею наложить на себя руки. Господин мой! Когда придет последний час, прежде нежели отдать им свою жизнь, возьми мою!

Маргер побледнел.