Очевидно, при содействии госпожи Жеребцовой и, вероятно, с согласия, данного в последний момент ее возлюбленным, интрига затеялась между Паниным и Рибасом, но они вдвоем не могли, однако, придать делу серьезный оборот. У Панина не было силы воли, а у Рибаса необходимого авторитета. Первый, не будучи военным, не имел средств к ее осуществлению; второй, известный мошенник, не пользовался доверием. Поэтому, с общего согласия, они принялись искать третьего сообщника. Как все заговорщики, они должны были поставить себе целью заручиться помощью вооруженной силы, и поэтому естественно, что Пален, как генерал, пользовавшийся уже известною репутацией и притом военный губернатор Петербурга с 1798 года, сделался предметом их исканий.

II

По мнению, принятому в тесном кружке посвященных, на основании серьезных исследований князя Лобанова и некоторых других лиц, курляндский барон не принимал участия в так называемом первом заговоре, инициатива которого принадлежала Панину и который, потерпев неудачу, не имел, как говорят, ничего общего со вторым, обещавшим больший успех. Факты совершенно противоречат этим рассказам. Пален, несомненно, участвовал в заговоре с самого начала его составления, наряду с Паниным, и даже, перестав руководить им, он не прекратил сношений с предприятием, несмотря на дальнейшие его перемены. Нет сомнения, что вначале Пален принимал в нем только отдаленное участие. Но даже и так, как мог он примкнуть к нему? В его карьере и личности ничто не давало повода предположить в нем такие наклонности.

Его карьера? Это был ряд успехов, слегка прерванных на несколько месяцев в начале царствования Павла. Призванный в следующем году к новым и более высоким обязанностям, бывший рижский губернатор сам, шутя, рассказывал об этой неприятности. Он сравнивал себя «с теми маленькими куколками, которых можно опрокидывать и ставить вверх дном, но которые опять всегда становятся на ноги». Корнет гвардии в 1760 году, в семнадцать лет, один из героев Прусской кампании в 1759 году, раненный в 1770 году при взятии Бендер, генерал-майор с 1787 года, он еще при Екатерине получил великолепное курляндское имение Экау в награду за свою блестящую службу, а пост военного губернатора столицы, по-видимому, открывал ему еще более заманчивую будущность.

Его внешность? Большого роста, широкоплечий, с очень благородным лицом, он имел вид, по свидетельству госпожи Ливен, «самый честный, самый веселый» на свете. Обладая «большим умом, оригинальностью, добродушием, проницательностью и игривостью в разговоре», он представлял собой «образец правдивости, веселья и беззаботности». Легко неся жизненное бремя, он физически и духовно дышал «здоровьем и радостью». Мария Федоровна разделяла это впечатление: «Невозможно, зная этого чудного старика, не любить его», – писала она Плещееву девятого сентября 1798 года.