Шум марширующих ног с севера вновь напомнил об опасности ситуации.

– Решай, – сказал Урций Квинту. – А то мы все окажемся в дерьме.

Тот больше не пытался ничего понять. Спасение сестры было важнее всего.

– Туда, – проговорил он. – Идите за мной.

«Похоже, получилось», – думал Ганнон, глядя на главные ворота Ахрадины. Невероятно – они не были закрыты. Какое-то время назад Эпикид устроил отсюда вылазку в надежде спасти город. Он еще не вернулся – разрастающиеся бои продолжались на улицах, ведущих к Эпиполам, – но отдал ясный приказ, чтобы ворота оставались открыты до его возвращения. Прошло несколько часов с тех пор, как вмешательство Квинта спасло жизнь Ганнону с Аврелией. Солнце село за дома, и небо окрасилось в оранжево-красный цвет. Как будто боги разглядели океаны пролитой сегодня крови.

Когда они спешили из дома в переулок, из переулка в дом, избегая открытых мест, у них не было возможности поговорить. Несмотря на это, Квинт и Аврелия при каждой возможности сплетали руки. Как и сейчас. Ганнон радовался, потому что времени было мало, а им надо столько рассказать друг другу. С его стороны более чем странно снова увидеться с Квинтом. Также он с облегчением почувствовал, что в его сердце нет зла на бывшего друга. Карфагенянин знал, что в другое время они и по-прежнему были бы друзьями.

Волна шума за спиной – безумные голоса, бряцанье оружия – возвестила об ожесточении битвы за остаток Сиракуз.

– Нам лучше не медлить, – сказала Ганнону возлюбленная. – Когда ворота закроют, то не сразу откроют снова. – Она кивнула.

Квинт выглядел пораженным.

– Ты уверена, что уйдешь?

Теперь пришел черед Аврелии опечалиться. «Публий умер, потому что я оказалась здесь», – подумала она.

– Да, брат. Моя судьба связана с Ганноном, и будь что будет.

– Ладно. – Квинт привлек ее в свои страстные объятия, а отпуская, сказал: – Сомневаюсь, что мы снова встретимся в этой жизни.

– Надеюсь, ты ошибаешься. Когда-нибудь, когда все закончится, мы увидимся опять.

– Пусть будет так. Да хранят тебя боги, сестра.

– И тебя, брат.

Ганнон заметил, что римлянин смотрит на него.

– Береги ее.

– Ты знаешь, что буду беречь.