— Так, — говорю я, — тогда, конечно, другое дело… А куда же его?

— В голову, тяжелое, — отвечает она, а сама торопит санитарок с погрузкой.

— Но идти-то все равно нам нельзя, — говорю я, — вот вернутся матросы…

— Матросы не вернутся, — говорит она, — никто из вашего экипажа не вернется… Готовьте судно!

— Судно-то готово, — отвечаю я, — да без рулевого не могу же я идти.

— Я сама встану к рулю…

— А вы хоть раз за рулем стояли?

— Нет, — говорит.

Посмотрел я на Волгу. Представил, как нам идти… И такой широкой показалась мне Волга. Сейчас-то тихо на воде, и солнышко светит. А выйдем из-под горы, и сразу закипит все от разрывов. Ну как в такой обстановке ставить ее к рулю? Накроют первым же снарядом.

— Ну, вот что, — говорю, — подождем до вечера, а как стемнеет, попробуем. Может, и прорвемся.

— Нет, нет, — говорит она, — это невозможно. У меня здесь все тяжелые. Всех нужно срочно оперировать. Я на час не могу оставить их без хирургической помощи. Не имею права.

— А под огонь подставлять людей и судно — это вы имеете право?

Она подумала секунду, потом говорит:

— Мичман, миленький, может, как-нибудь, может, чудом вдруг проскочим? Ведь тогда всех можно спасти.

— Так-то так, — говорю я, — дело, конечно, большое, но ведь чудеса-то не часто бывают. На чудо надежда плохая.

— Ну, плохая, а все-таки есть? Есть, скажите?

— Вот сюда не надеялись, а прошли, — говорю я.

— И обратно пройдем. Только давайте скорее. Ну, поехали?

— Ну, поехали, — говорю, — если так.

Подвел ее к штурвалу.