Понятно, что подобным типам «ссы в глаза, а он — божья роса». Тем не менее, англичанин заткнулся. Хотя и попробовал гнуть свою линию про жертв пыток. Только здесь он был не один, а журналисты соскучились по «Алексу Мещерски». В итоге, наглого англа быстро оттёрли от моей тушки.

— Признайтесь, вы приехали за Гран-при? — задал вопрос непотопляемый Адам Хоберман из «The New York Times», — Ведь ваш фильм лоббирует лично директор Ле Бре.

— Чем хорош формат фестиваля в Каннах и работа его жюри, так это открытостью, — решаю немного похвалить французов, — Думаю, все мы можем подпадать под влияние каких-то политических моментов. Только сама процедура награждения достаточно прозрачная.

— Вы намекаете на «Оскар», который так и не смогли получить? — ехидно улыбнулся журналист, — Нельзя быть таким обидчивым. Вся Америка смеялась над вашим растерянным лицом, после вручения награды конкуренту.

Поддаваться на подобные дешёвые провокации, значит, себя не уважать. И не припомню, чтобы в США смеялись над моей реакцией? Надо ставить на место ещё одного провокатора.

— Я прямо, без всяких намёков, говорю, что жюри Каннского кинофестиваля одно из самых беспристрастных в мире. Может, поэтому данное мероприятие пользуется огромной популярностью. В моих словах заключается ответ на ваш первый вопрос. Повлиять на решение жюри, невозможно. А мой фильм оказался в конкурсной программе, потому что понравился дирекции. Предвосхищая вполне логичный вопрос о Тарковском, то между нами нет никакого соперничества. Пусть победит сильнейший. Я же просто наслаждаюсь атмосферой моего любимого фестиваля и красивейшего города Франции.

— То есть вы не считаете решение Киноакадемии предвзятым? — продолжал провоцировать американец.

— Сегодня в Каннах день мудака? Или это мне повезло встретить два столь уникальных экземпляра ещё и в одном месте? — игнорирую вопрос Хобермана, поворачиваюсь к остальным журналистам и специально перехожу на французский.

Не знаю дело в происхождении нахалов или просто реакции на наглость, но народ встретил мои слова радостным гоготом. И никакой тебе корпоративной солидарности. Адам точно знает язык и с трудом сдерживал эмоции, дабы не сорваться. А вот молодой английский говнюк, являлся невеждой и продолжал смешить окружающих своей глупой ухмылкой.

— Месье, Мещерски, а есть ли в вашей картине любовная линия? — спросила моя старая знакомая Флорин Рене из «Le Parisien», — Обычно вам хорошо удаются подобные моменты.

— Я считаю, что даже в фильме о войне, должно быть, что-то доброе и светлое. А что может быть прекрасней любви? — смотрю, у некоторых акул женского пола затуманились глаза, — В любой моей картине этому чувству всегда уделяется внимание. Иначе, какой смысл в кинематографе? Но предлагаю вам сначала посмотреть мою новую работу и затем делать выводы. Более детально я готов говорить на пресс-конференции.