И Вей, то ли захрипев, то ли захрапев, упал на бок в воду, чувствуя, как выдергивает его из реки неведомая сила, — но уже не в состоянии проснуться.

* * *

На полях под Менисеем били дальнобойные пулеметы, заставляя врагов прятаться за охонгов и отступать. Стрекоз с минометчиками сбивали, уничтожали, они взрывались в воздухе, падая на землю пылающими свечами, — но и орудия одни за другим замолкали, несмотря на то что были защищены щитами.

Какие-то из них попадали под удар врагов, которые, как и ранее, брали количеством, атакуя орудие до тех пор, пока щит не истончался. Но большая часть артиллерии выходила из боя умышленно.

— Пусть враги думают, что уничтожают орудий больше, чем это есть на самом деле, — приказывал командующий Хэ Онь. — Маскируйтесь, отступайте под прикрытие крон. Пусть верят, что их не накроет дальним огнем.

Хань Ши иногда погружался в полудрему, в которой чуткость его возрастала стократ — и тогда он словно охватывал все поле боя взглядом, оценивая, где нужна помощь, где иномиряне слишком близко, где нужно отводить бойцов. Затем просыпался и передавал сведения командующему, не вмешиваясь в его приказы — ибо у армии должна быть одна голова.

Он успел пообщаться в ментальной лакуне с сыном, привычно попробовать продавить внука — но Вей Ши, к гордости императора, искусно ускользал от поиска, создав такую глухую защиту, что, даже объединись мужчины семьи, и то вряд ли смогли бы расколоть ее. Тигренок должен был быть далеко, в Тафии, он давал обещание — но Хань Ши слишком любил его и слишком хорошо знал, потому в сердце засела игла тревоги.

Чтобы убрать ее и не отвлекаться на поле боя, император взрезал когтем ладонь и создал из своей крови, крови сына Разума, шесть птах-равновесников.

— Следите за землями вокруг, — приказал он зависшим в воздухе, внимательно слушающим его духам. — Непрерывно следите, и, если почувствуете еще одного Ши, силой, данной вам мной, повелеваю усыпить его и спрятать. А затем доложить об этом мне.

Стихийные духи синхронно, мелодично засвистели, изящно кланяясь создателю, а затем туманными золотисто-фиолетовыми шлейфами взмыли к солнцу, расходясь в разные стороны.

И когда через пару часов перед императором соткалась одна из птах, он посадил ее на руку, считывая ментальные образы, и затем, благодарно погладив по перышкам, отпустил на свободу. Он видел Вея, спящего под длинными, касающимися земли ветвями плакучей ивы на берегу реки чуть дальше города Менисей, и грозно хмурил брови, и одновременно мягко улыбался от упрямства внука.

Пусть поспит. Сердце императора было спокойно.