Но тут к капитану подошел этот надутый инд... словом, к нему подошел мичман Моршед и что-то негромко сказал ему на ухо. Старик встрепенулся.

«Буду вам признателен, — сказал он, — если вы воспользуетесь для этой цели птицей, приобретенной нами для офицерской кают-компании. Я лично ставил клеймо на каждой курице, поэтому ошибки быть не может. И запомните, — добавил он, — если на палубу прольется хоть капля крови, я не приму никаких оправданий и прикажу их всех повесить».

Мистер Моршед отправился по своим делам — и выглядел при этом необыкновенно довольным, что было ему несвойственно, прямо скажем. А морские пехотинцы устроили общий сбор в своей кают-компании.

Вскоре стемнело, и на волнах заиграл какой-то маслянистый отсвет. Большего бардака, чем тот, что творился в это время на «Архимандрите», и придумать было невозможно. Палуба напоминала восточный базар и аукционный зал одновременно — ей-богу, мы выглядели почти как пассажирский пароход. Угольщик мы, правда, догнали, и держались от него на расстоянии четырех миль. Я заметил, что офицерская кают-компания, если можно так выразиться, совершила поворот «все вдруг» и погрузилась в меланхолию. На мачтах крейсера оставалась лишь пара сигнальных реев, и нам было приказано привести их в вертикальное положение. За все тринадцать лет, что я провел в Вест-Индии, такое мне довелось увидеть лишь однажды — когда от желтой лихорадки умер капитан первого ранга. Когда сигнальные реи наклонены и смотрят в разные стороны, словно пьяные, это значит, что на корабле объявлен траур. Вот так было и у нас.

«И что означает эта карусель?» — спрашиваю я у Хопа.

«Святые угодники! — отвечает он мне. — Ты что, готов смириться с тем, что морпехи каждое утро покушаются на жизнь лейтенантов во время тренировок? Да их за это надо расстрелять поутру на полубаке перед строем! Но и сейчас, в сумерках, тоже получится неплохо».

— Да уж, — пробормотал я, перелистывая книжицу «М. де К.». — Тут он пишет: «Сумерки придавали всему происходящему мрачную, похоронную атмосферу... Это было варварское зрелище, неописуемо жестокое — поистине ужасающее! — и вместе с тем величественное».

— Хо! Вот, значит, как к этому отнесся Антонио? Что ж, стало быть, он оказался способен хоть на какие-то чувства. Соответствующих приказов мы не получали, но почему-то начали передвигаться по кораблю чуть ли не на цыпочках, а разговаривали только шепотом. Постепенно повсюду воцарилась мертвая тишина, ну прямо как в лесу! И вдруг горнист заиграл траурный марш с верхнего мостика. Он исполнял его, чтобы заглушить кудахтанье казнимых кур... Вам не доводилось слышать, как горнист играет траурный марш? А потом засвистали боцманские дудки, созывая обе вахты на публичную казнь, и мы вывалились на палубу всей толпой, словно призраки. Один из наших — его звали Майки Харкурт — начал придуриваться и высунул язык, как повешенный, за что получил по шее и загремел вниз по трапу. Потом мы легли в дрейф, застопорив машину и покачиваясь на волнах. Вокруг было темно, реи торчали в разные стороны, а с верхнего мостика разносилась эта жизнерадостная мелодия. Мы выстроились на полубаке, оставив открытое пространство вокруг кабестана, где сидел наш парусный мастер и пришивал старые колосники к ветхому гамаку. Он и сам здорово походил на покойника, так что с нашим Майки снова случилась истерика, да и нам всем стало изрядно не по себе. Это уже превосходило все, на что мы были горазды, — а на «Архимандрите» горазды мы были на многое, уж поверьте. Затем на палубе появился судовой врач, зажег ту самую красную лампу, с которой возился у себя в каюте, проявляя фотографии, и со стуком водрузил ее на кабестан. при виде этого у нас прямо мороз по коже прошел!