Тогда он прокричал:

«У нас остался всего один спасательный жилет, но его не могут найти, иначе я бы приплыл».

«Бросайте мне эту Иезавель[120]», — распорядился я, потому что у меня заканчивалось терпение, и они схватили добровольца, прежде чем он понял, что происходит, обвязали моим леером и вышвырнули за борт. Мне пришлось тащить его всю дорогу, выбирая трос, а когда я вытряс из него соленую воду, доброволец очень обрадовался, потому что оказалось, что он вообще не умел плавать.

К спасательному лееру они привязали двухдюймовый проводник, а к нему — буксирный трос. Я закрепил проводник на барабане ручной лебедки на носу, и мы с добровольцем изрядно попотели, затаскивая буксирный трос на борт и закрепляя его на кнехтах «Гроткау».

Белл подвел «Кайт» так близко, что я даже начал побаиваться столкновения, которого прогнившая обшивка «Гроткау» точно не пережила бы. Затем он перебросил мне еще один спасательный леер, и мы двинулись на корму, где заново проделали ту же утомительную работу со вторым тросом. 

В этом Белл был прав: нам предстояло долго буксировать судно, и хотя до сих пор провидение нам помогало, слишком уж полагаться на удачу не стоило. Когда второй буксирный трос был надежно закреплен, я крикнул Беллу выбрать слабину и отправляться домой.

Тот, второй, помогал мне в работе только тем, что без конца клянчил выпить, но я строго приказал ему заняться снастями, а потом встать к рулю, потому что сам я собирался отдохнуть. Как он держал курс — это просто жуть. Но, по крайней мере, он цеплялся за штурвал и вертел его с умным видом, хоть я и сомневаюсь, что посудина это чувствовала. А я отправился прямиком на койку молодого Баннистера и уснул как убитый.

Проснулся я зверски голодным и сразу ощутил довольно сильную качку. «Кайт» спокойно пыхтел, делая четыре узла, а вот «Гроткау» то зарывалась носом, то зависала, то начинала рыскать. Просто позорная буксировка. Но хуже всего оказалось с едой. Я рыскал и на камбузных полках, и в кладовых, и в лазарете, и в каютах, но обнаружил только такое, что не рискнул бы предложить даже кардифскому углекопу, а вы же знаете, что говорят про кардифских парней: они готовы лопать даже шлак, лишь бы не тратиться. Еда здесь была просто тошнотворной!

Ничего не поделаешь — оставалось следить за буксирными тросами и кормой «Кайта», которая разводила белую пену, когда поднималась на волне. Я запустил вспомогательный паровой насос и выкачал воду из машинного отделения. На корабле не должно оставаться незаконченных дел. Когда там стало почти сухо, я спустился в туннель гребного вала и обнаружил, что протекает он совсем немного — через дейдвудный сальник, но в остальном не было ничего серьезного. Винт отлетел начисто, будто ножом срезанный, как я и предполагал, и Кальдер, судя по всему, ждал этого момента, положив руку на рукоятку управления. Так он мне потом и сказал, когда мы встретились на берегу. В машине ничего не перекосилось и не сломалось. Двадцатифутовый винт просто скользнул на дно Атлантики — так же просто, как человек умирает в положенный ему срок.