Саю Джону было под девяносто. Его привычный режим с зарядкой по утрам сослужил хорошую службу, здоровье было неплохим. Он стал глуховат, и хотя никогда не мог похвастаться хорошим зрением, он по-прежнему всё видел, когда ходил по дому и по участку. До несчастного случая преклонный возраст время от времени проявлялся в проблема с памятью. Он часто забывал то, что ему говорили несколько минут назад, но был способен вспомнить в самых мельчайших деталях события, случившиеся сорок или пятьдесят лет назад.

Несчастный случай значительно усилил эту тенденцию. Элисон заметила, что новости о смерти ее родителей отложились в голове деда, хоть он и притворялся, что нет. Но его реакция была похожа на реакцию ребенка на неприятный шум: он, образно говоря, заткнул уши, чтобы отгородиться от всего, что не желал знать. С каждым новым днем он разговаривал всё меньше и меньше. Он спускался вниз, чтобы поесть вместе с Элисон, но сидел за столом в полном молчании. Те же предложения, с которыми он обращался к Элисон, неизменно начинались с замечаний вроде: "Когда вернется Мэтью…" или "Надо не забыть сказать Эльзе…".

Поначалу Элисон отвечала на эти ремарки с нескрываемой яростью, хлопая руками по полированному столу и несколько раз повторяя: "Мэтью не вернется…". В то время ей казалось, что нет ничего важнее, чем заставить деда признать случившееся. Тем самым, как ей казалось, она если не уменьшит собственное горе, то хоть разделит эту ношу. Но в ответ на ее вспышки он улыбался и в конце концов продолжал с того слова, на котором она его прервала: "…и когда они вернутся…".

Такой пресный отклик на огромную потерю казался неприличным, даже непристойным, профанацией родительских обязанностей. Но Элисон видела, что ее настойчивость и стук по столу не играют никакой роли, что она никак его не задевала, не могла проделать брешь в защитном одеяле провалов в памяти, которое он на себя натянул. Она заставила себя совладать с гневом, но это привело лишь к осознанию еще одной потери — деда.

Эдисон со своим баба, как она всегда его называла, всегда были очень близки. Теперь ей словно пришлось признать, что он больше не присутствует в ее жизни в виде разумного существа, что то уютное чувство товарищества, которое они разделяли, закончилось навсегда, что дед, который всегда был неизменным источником поддержки, теперь, в час самой большой нужды, решил стать ношей. Из всех возможных предательств это было самым ужасным, именно в ту минуту, когда она осталась одна, дед превратился в ребенка. Такого она никогда не представляла.