— Вы умерли? — закричал я.

Они проснулись, близоруко щурясь. Оба были чрезвычайно близоруки, послышался шелест подушек, пока они шарили в поисках очков. В результате простыня соскользнула, и они оказались совершенно голыми. Кожа Умы выглядела очень мягкой и была покрыта тонкой сеткой морщинок, все волосы на теле Раджкумара побелели, с удивительной элегантностью выделяясь на темной коже.

— А почему на вас нет одежды? — глупо спросил я.

Они нашил очки и снова натянули простыню. Из груди Умы вырвался громкий булькающий звук, что-то вроде рокота вулкана. Ее рот как-то странно скривился, и присмотревшись получше, я заметил, что ни у нее, ни у Раджкумара нет зубов.

Как и всех детей, меня завораживали вставные челюсти, и я точно знал, куда Ума кладет свою, когда ложится спать: чтобы случайно ее не перевернуть, она держала ее подальше от постели, в большом стеклянном стакане с водой.

Пытаясь помочь, я потянулся за стаканом, чтобы избавить их от неловкой необходимости вылезать голыми из постели. Но когда я на него взглянул, то обнаружил, что там лежат два комплекта вставных челюстей. Более того, они каким-то образом спутались, и зубы впились друг в друга.

Пытаясь помочь и дальше, я решил разделить челюсти. Но Раджкумару не хватило терпения, и он выхватил у меня стакан. Лишь попытавшись вставить челюсть в рот, он обнаружил, что в ней застряла челюсть Умы. И тогда, пока он сидел, вытаращившись на торчащую из его собственной другую розовую челюсть, случилось нечто поразительное — Ума наклонилась и схватила ртом свою вставную челюсть. Их рты сомкнулись, а глаза закрылись.

Я никогда раньше не видел поцелуя. В те дни в Индии подобные вещи держались подальше от взглядов, как в кино, так и в реальной жизни. Хотя я и не знал, что эти объятья имеют название, я понял, что оставаться в комнате означает нарушать какие-то неведомые мне запреты. Я выскользнул обратно за дверь.

Увиденное мной тогда в спальне двоюродной прабабушки Умы и по сей день остается самым нежным и трогательным зрелищем, которое я когда-либо видел, и с того самого дня, когда я начал писать эту книгу, ту книгу, которую так и не написала моя мать, я знал, что закончится она именно так.