Стивенсы собирали не только русский авангард, представляя серьезную конкуренцию Костаки, но и современную русскую живопись, альтернативную соцреализму — нонконформистов. Главную скрипку играла Нина, мало чего понимавшая в искусстве, но державшая нос по ветру. Она оказалась на редкость деловой женщиной, даром что казачка из Оренбурга. Как остроумно заметил Валентин Воробьев, «героический советский народ супруги делили на две части — на умных и дураков. Дурак чтит уголовный кодекс и чаще всего попадает в неприятное положение — выговор с занесением в личное дело, исключение из партии, а то и тюремное заключение. Умный обходит кодекс, живет припеваючи и всегда выходит сухим из воды. Супруги решили, что в столице мирового коммунизма необходимо балансировать между этими двумя частями, и решительно пошли на встречу не только с бюрократами официальной прессы, но и с молодыми и беспокойными смутьянами».

Первым таким смутьяном оказался Василий Ситников — художник с большим приветом и хорошей биографией. В 1941 году его арестовали за любовь к рисованию. Всё бы ничего, только рисовал он цветочки да ягодки на немецких листовках, которые сбрасывали над Москвой с вражеских самолетов (а ведь действительно — больной человек! Он эти листовки дома хранил). Ситникову повезло — страсть к изобразительному творчеству расценили не как измену родине, а признали шизофренией и отправили счастливчика в Казанскую психбольницу на принудительное лечение, что, видимо, сказалось в дальнейшем на формировании художественного стиля самобытного художника. Он рассказывал, что пациенты психушки почти все перемерли с голодухи, он же выжил благодаря своей находчивости — ел лягушек и ужей из ближайшего пруда.

Ситников получил прозвище «Васька-фонарщик» (в Суриковском училище он мастерски показывал студентам слайды) и завел собственную частную школу — названную им ни много ни мало «академией» — в своей мастерской на Малой Лубянке, в старом деревянном доме-сарае. В учебе Ситников был Эйнштейном, заставляя своих питомцев отрекаться от всего, чему их уже успели научить в других местах. Выдерживали не все.

Русский самородок Ситников своим одеянием и поведением отдаленно напоминал Григория Распутина — в кирзовых сапогах, глаза хитрые, с бородой, в рубахе навыпуск, за которой трудно было скрыть мощное мужское достоинство. Нина наставила его на путь истинный, наказав рисовать огромные монастыри или Кремль в снежинках (которые ему мастерски удавались) и толпящийся вокруг них советский народ с мешками и баулами — как раз то, что нужно иностранным гостям, китч «а-ля рус». Такая рождественская открытка к 7 ноября. Она звала его «Васькой», порой не гнушаясь использовать его и как прислугу, и как любовника. Ситников мел двор, чистил камин. «Васька» не отказывался, выражая своей благодетельнице крайнюю признательность — ведь русско-американская барыня вывела его в люди не хуже иной заводской проходной. Ел за двоих, без обиняков просил: «Нина, дай борща пожрать!» — на что получал полную кастрюлю, из которой половником уплетал содержимое.