Встреча в ЦДЛ со старшими товарищами — Георгием Марковым и прочими — произошла, но позже, однако ни к чему хорошему не привела. Творчество смогистов никак не вписывалось в соцреализм, как когда-то имажинизм или футуризм. Объединение было обречено на распад. 14 апреля 1966 года они собрались последний раз. Дальнейшая судьба поэтов не баловала — кого-то исключили из института, кого-то упекли в психушку, а то и вовсе дали срок за тунеядство. Если они и печатались, то только в самиздате. Один из ярких поэтов поколения Леонид Губанов прибился к диссидентам, работал кем придется — в геофизической экспедиции, пожарным, дворником, грузчиком. Его почти забыли. Умер Губанов в 1983 году в возрасте тридцати семи лет.
До переезда Баси в Дом на набережной к ней продолжали приходить поэты, художники, физики, барды, философы и прочая богема. В ее квартире была сделана одна из первых магнитофонных записей Булата Окуджавы. «В ту пору, — по выражению Владимира Алейникова, — во времена крылатые, отовсюду всех, как магнитом, стягивало. Алена была звездой, на гребне своей известности превращалась уже в легенду с ореолом запретности и с печатью неофициальности, на творчестве, разношерстной донельзя, московской богемы». Дом в Каретном Ряду был предназначен под снос, куда и последовал…
Один лишь салон Басиловой был не способен вместить всю публику «Маяка» целиком. По удивительному стечению обстоятельств неподалеку от того места, где в 1930-е годы расцвел салон Ежовых, в 1960-е годы возник новый очаг культуры — так называемый Южинский кружок писателя Юрия Мамлеева, публиковавшегося в самиздате и привлекавшего к себе на квартиру в доме 3 в Южинском переулке равную себе интеллектуальную аудиторию. Философ, эзотерик и метафизик Мамлеев — культовая фигура московского литературного подполья, к которому тянулись, хотели подражать. А началось все довольно банально — с разговоров в курилке Ленинской библиотеки, участников которых Мамлеев приглашал к себе домой. Он занимал две смежные комнаты в огромной коммуналке, бумажка на двери сообщала: «Мамлеевым — 6 раз», то есть количество звонков. Можно себе представить, что чувствовали соседи, вынужденные до позднего вечера слушать трели дверного звонка, ведь кружок собирался каждый день. Одно из окон жилища Мамлеева выходило на глухую стену соседнего здания.
«В Южинском кружке строились планы убийства первых лиц государства. Мамлеев называл Ленина “красной обезьяной”. — свидельствует Дудинский. — Этот салон носил отчетливый мистический оттенок. Люди, собиравшиеся там, называли себя “шизами” или “шизоидами”, чтобы обозначить: еще не совсем сумасшедшие, но от нормы далеки. Создавались и вывешивались стенгазеты “Вечная женственность” и “Ее слезы”… Можно было увидеть такую картину — входит профессор в пиджаке и галстуке, его поддерживают под руки два бомжа. И он с этими бомжами ведет диалог, причем они в плане интеллектуального потенциала ни в чем ему не уступают… Вопрос денег не волновал никого, если вдруг не было водки, сидели без водки. Но водка была всегда. Если хотелось есть, шли во двор магазина, где по желобу в подвал загружали картошку. Собирали паданцы и варили. Было так тесно, что люди во время заседаний сидели на шкафу, туда передавали стаканы и тарелки… Конечно, нельзя приравнивать завсегдатаев Маяковки — Вадима Делоне, Леонида Губанова — к южинским “шизам”, между ними шли захватывающие пикировки и подколки (доходившие порой до смешного: после одной из бесед хозяин квартиры обнаружил, что гости помочились в его чайник). Но Южинский был интеллектуальным тылом Маяковки, если так можно выразиться… Южинский стал точкой отсчета для следующих поколений, аккумулятором идей, который всех потом питал. Там учили идти во всем до предела. Там бредили, освобождая ум. Там обожествляли процесс, верили, что Бог — это постоянный поиск. Это была упертая, экстатическая антисоветчина в чистом виде, без всяких прилагательных».