Костаки не держал свою коллекцию взаперти, дав возможность ознакомления с ней самым разным людям, тем самым открыв окно в мир для московской интеллигенции. Это в какой-то мере было добровольным просветительством. Костаки был выездным, часто ездил за границу, а привозил оттуда книги, каталоги по искусству и шубы жене. Если денег на очередную покупку не хватало, он мог сказать супруге: «Зина, снимай шубу!» Мог и машину продать, вот что значит — страсть. В 1977 году Костаки выехал на родину, большую часть коллекции его вынудили оставить в СССР, это называлось «подарить государству».
Слегка похожий на Фернанделя, коллекционер Георгий Костаки среди своих шедевров русского авангарда.
С деловым греком Григорием Костаки Румнев по части торговли предметами искусства тягаться не мог, да и не хотел. А вот Костаки решил со Зверевым особо не церемониться: поселив его на собственной даче в Баковке, поставив ему бутылку и закуску, он добился от художника невиданной ранее производительности труда: до сотни акварелей и гуашей в день! Зверев между сеансами еще и успел положить глаз на дочь Костаки, но тот отчего-то расхотел породниться с художником: «Толечка, ты — необыкновенный, ты — гениальный, в тебе масса плюсов, но еще больше минусов, особенно для семейной жизни. Так что, Толечка, на нас не рассчитывай». Костаки было вовсе не все равно — ведь шизофрения передается по наследству. Второй Зверев из его внука вряд ли получился бы, а вот шизофреник точно!
Кстати о шизоидности — желательном, наряду с привычным пьянством, свойстве богемных персонажей. Характеризуя бытование этого диагноза в творческой среде, Брусиловский отмечает, что это было «модно, это было на слуху. Общество живо обсуждало проблемы психиатрии, как насущные, связанные с выживанием “под совком”. Официальная пропаганда упорно определяла каждого, кто хоть как-то не вписывался в плоский, картонный образ “советского человека”, как шизофреника, душевнобольного, негодного для их общества субъекта. Делалось это упорно, долго, многие интеллектуалы прошли через “опыт” насильственной “психиатрички”. Но, поскольку в этом обществе все давно знали рычаги власти и вообще всем давно было все ясно, то такие люди пользовались зачастую повышенным вниманием и даже уважением своих знакомых и друзей. Эти подчас действительно странные люди, творческие личности, может быть большие таланты, и не скрывали своих врачебных диагнозов, неважно — справедливых или нет. Можно сказать, что ходкое тогда определение человека, как “шиза”, было вполне желательной и уместной рекомендацией человека к общению. Это означало, что человек странен, необычен и продуцирует идеи другого сорта, нежели “береги честь смолоду”, “кавалер Золотой звезды” и “партия наш рулевой” — советские бестселлеры от пропаганды. Этот культ “шизы” часто спасал человека, играя роль своеобразного щита. “Он со справкой! — сказанное о человеке, выражающемся свободно и смело, как-то сразу ставило вcе на место. Мол, ему нипочем, не схватят, не упекут — псих! С другой стороны, жалкая полунищенская жизнь в “совке”, постоянный “опасюк”, оглядка, страх делали свое дело, и многие творческие люди действительно выглядели “шизовато”».