«Мысль жжет его и не дает ему покоя. Как с новой игрушкой, старик носится с фантастическими планами. И в них он отвел немаловажное место Монике».

К такому выводу пришел Бадма в тот час, когда они с Сахибом Джелялом вышли на пирс порта Бомбей. Огромный лайнер, белый, нарядный, готовился к отплытию. У перил палубы «люкс» стояли две женские фигурки. Моника, радостная, оживленная, любовалась синим небом, Бомбеем, живой фантасмагорией портовой суматохи. С живейшим любопытством она разглядывала толпы провожающих. Она искала знакомые лица. И нашла!

В руке она держала голубой воздушный шарф и, показалось ли Бадме, принялась размахивать им при появлении их у борта лайнера. Рядом с Моникой стояла, несомненно, мисс Гвендолен. Ее точеную фигуру, ее манеру держаться нельзя было ни с кем спутать. Но лицо ее разглядеть было невозможно. Широкополая элегантная соломенная шляпка своими широкими полями служила отличной защитой от загара, которого она ужасно боялась. В ее руке тоже появился прозрачный шарфик и заплескался в светлых струйках воздуха, поднимавшихся от раскаленного цемента пристани.

Сахиб Джелял галантно прижимал руки к сердцу и отвешивал самые что ни на есть любезные поклоны.

— Итак, они уехали, — со вздохом сожаления проговорил Сахиб Джелял. — Поистине рай еще не выпускал подобных созданий на земную твердь. Вы убедились, доктор?

— В том, что гурии уехали? О да! Что ж, таковы правила игры. Видеть все своими глазами. Да, теперь одно из райских созданий больше не будет отрывать некоего уважаемого государственного деятеля от его придворных обязанностей в Кала-и-Фатту.

Иронический тон доктора не понравился Сахибу Джелялу, и он отпарировал:

— Надеюсь, господин лейб-медик вновь займется своим сиятельным пациентом.

— Едем, и сегодня же.

ТОРГ

ТОРГ

Скряга низок, бесстыден, страж собственного имущества, копит его, не ест, не пьет, цепко держит в руках.

Принимали приезжих в Кала-и-Фатту не просто. Вводили их с улицы в низенькую дверцу, так что приходилось сгибаться в пояс, кряхтеть, пыхтеть, издавать возглас «Ой-не!», потому что обезьяноподобные стражники хватали тебя за загривок и в лицо тыкали острием сабли.

От обиды на такое обращение Хамдулле Базарбаеву, рыхлому, обремененному годами и недугами прасолу из Кассана, сделалось невмоготу, и он даже порывался вернуться. Но в проеме дверки застрял грузный, широкий Юсуф, миллионер из Бухары, и господину Хамдулле осталось только ворчать:

— Нет больше высоты, нежели небеса, нет большего насилия, чем во дворце шаха.

Так разъярился Хамдулла Базарбаев, что, не обращая внимания на шипение обезьяны-стража, еще добавил немало нелестных слов в адрес хозяина Кала-и-Фатту, самого его высочества эмира Сеида Алимхана.