Лишь теперь Пир Карам-шах понял, как далеки интересы тибетцев от Бухары и Туркестана. Очевидно, только нажим англо-индийских властей на лхасские правящие круги мог заставить их послать Нупгун Церена, политическую фигуру столь высокого веса и ранга, в глухой, захудалый Мастудж.

Но ничего не прочесть в раскосых глазах-щелочках, прячущихся в пухлых веках. А кто его знает, что он думает. И неспроста его похожий на гладкий бильярдный шар череп внезапно вспыхивает пурпуром и тут же принимает надолго голубовато-зеленый оттенок, порой переходящий в синеву неба тибетского нагорья. Нупгун Церен сердится. Да, плохо, очень плохо, что Ибрагимбек не едет. И Пир Карам-шах поймал себя на том, что поглядывает на часы. Можно подумать, что поезд опаздывает… Он усмехнулся — сюда поезд не придет и через тысячу лет, в такие дебри.

Он ловит на себе взгляд Бадмы. Что ему надо? До сих пор вождь вождей точно не знает, как очутился здесь тибетский доктор. Опасен этот Бадма. Уже одно то, что он говорит с послом Далай Ламы на родном языке, опасно. Они непрерывно о чем-то стрекочут. По их каменным неподвижным лицам не догадаешься, говорят ли они о бешбармаке из козлятины или о судьбах мира. А когда на них смотришь испытующе, этот луноликий буддийский бог Нупгун Церен и доктор даже чуть-чуть улыбаются уголками губ.

Не сдержав нетерпения, вождь вождей вышел во двор узнать, не вернулись ли посланные на перевал навстречу Ибрагимбеку. Целые пригоршни колючих снежинок хлестнули ему в лицо, и он чуть не задохнулся. Нет, ему больше по нутру жаркие аравийские пустыни. Он не переносит холода, а холод пронизывает здесь, в Мастудже. Позавидуешь шубе Нупгун Церена из шкуры гималайского грубошерстного медведя.

Сразу же Пир Карам-шах понял, когда огляделся, что ждать Ибрагимбека и сегодня напрасно. Снежный хаос закрутил, завертел всю долину, и приземистые плосковерхие каменные постройки Мастуджа едва различались в белой мгле. Никто, конечно, даже отчаянный локаец Ибрагимбек и его видавшие виды аскеры не рискнут проехать через перевалы в такой сумасшедший буран.

— Да, никто не поедет. Зима вернулась. Перевал — снежная могила.

Вздрогнув, Пир Карам-шах стремительно, всем туловищем повернулся. Кто угадал его мысли? На него смотрели из-под поседевших от снежинок бровей черные любопытные и насмешливые глаза Молиара. Того самого Молиара, которого Пир Карам-шах встречал на своем пути уже не раз, но которого совсем не знал. А Молиар смотрел на него из снежной завесы и явно посмеивался в свою круглую бороду, тоже побелевшую от снега.