— Когда приедет сюда, в Мастудж, Ибрагим?

Вопрос Пир Карам-шаха прозвучал глухо, невразумительно. Он держал себя в руках, хотя и видел, что все его хитроумные планы под угрозой.

— Локайцы повернулись спиной к Бадахшану, — сказал Молиар, — Ибрагим вернется к себе в Ханабад, а там пойдет в сторону Мазар-и-Шерифа.

— Зачем Ибрагимбеку Мазар-и-Шериф?

— Через Мазар-и-Шериф — дорога в Герат. В Герате Ибрагима ждут Джунаид и Ишан Хальфа с туркменами. Недавно, говорят, Джунаид получил из Лондона много оружия и денег. Ему еще обещано. И, говорят, правду или неправду, у Джунаида нашлись в Европе новые помощники. В Руме, то есть в Италии, дуче фашистов Муссолини. Ха, хочет, видно, Джунаид-хан переодеться из туркменского халата в черную фашистскую рубашку… А куда конь с копытами, туда и длинноухий со своими ушами. Ибрагим ищет союзника. Или вместе с Джунаидом перейдет советскую границу, или откочует в Персию.

— Что ж, дело даже не в Ибрагиме, — вдруг быстро заговорил Пир Карам-шах. — Ибрагим лишь подданный эмира бухарского, а уполномоченный эмира выехал в Мастудж, и я жду его с часу на час. Прибудет сама супруга Алимхана.

— Бош-хатын? — удивился Молиар.

— Нет, Резван-ханум.

— О, женщина! — с недоумением протянул Нупгун Церен.

— Она сама родом из Бадахшана и облечена полномочиями.

В голосе Пир Карам-шаха все почувствовали странную неуверенность. Он вдруг смолк.

Молчание нарушил Нупгун Церен. Он быстро заговорил, и все теперь смотрели на него, ничего не понимая. Говорил монах по-тибетски. Пир Карам-шах мрачно разглядывал клочья, торчащие из старенькой кошмы. Он почему-то знал, что сейчас скажет посол Далай Ламы — Нупгун Церен, и не ошибся.

Бадма выслушал щебечущую речь монаха и перевел на английский:

— Высокий посол говорит: он влачил свое смердящее тело через горы и реки страны Тхубад в надежде выслушать счастливые слова господина Пир Карам-шаха.

Тут Нупгун Церен жестом остановил доктора Бадму, извинился весьма изысканно и заговорил по-английски, проявив весьма недурное знание языка:

— Самое ужасное, если при переводе, который делает с таким искусством наш мудрый доктор Бадма, окажутся утраченными какие-то тонкости. А потому разрешите изложить мне самому мысли пославшего меня Учителя и Главы Тибета Далай Ламы Тринадцатого, совершенного в своих первоначальных, срединных и конечных добродетелях. Незапятнанная, безграничная и чистая драгоценность языка его, сбереженная народом со времени царя-реформатора Сронцзан Гамбо, жившего тринадцать веков тому назад, более богатая и высокая, чем дворец мира, блистая и пламенея находится у него во рту, не мучимая муками лжи.