И со стороны Дании теперь была выражена готовность сблизиться с Петром. В Торн явился датский посланник Ранцау поздравить с викторией и домогаться о заключении оборонительного и наступательного союза против Швеции. Датский король сказал русскому резиденту князю Василию Лукичу Долгорукому, что этой победой царь не только себе, но и всему русскому народу приобрел бесконечную славу и показал всему свету, что русские люди научились воевать.

Даже в денежном отношении Полтавская битва оказалась чрезвычайно выгодной. Прежде по поручению Петра барон Урбих предлагал Дании субсидию в размере 500 тысяч ефимков единовременно за союз, между тем как Дания требовала большей суммы. Теперь русскому резиденту в Дании, несмотря на все усилия английского и голландского посланников действовать наперекор интересам Петра, удалось ввести датского короля в войну без субсидий со стороны России. Долгорукому было поручено обещать датчанам сухопутное войско, матросов и по 100 тысяч ежегодно материалами, а он, заключив договор, писал с восторгом: «Не дал я ничего, ни человека, ни шелега!»

И французский король Людовик XIV изъявил желание вступить в союз с царем, о чем сообщил Долгорукому секретарь французского посольства в Копенгагене. Извещая об этом царя, Долгорукий выставлял на вид, что сближение с Францией может быть полезным, так как Людовик, видя к себе склонность со стороны России, станет продолжать войну за испанское наследство. Секретарь французского посольства говорил Долгорукому, что Людовик XIV готов гарантировать царю все его завоевания и будет стараться, чтобы русские стали твердой ногой на Балтийском море, потому что здесь замешан интерес французского короля, которому желательно ослабить на этом море торговлю английскую и особенно – голландскую[625].

Таким образом, европейские державы начали ухаживать за Петром и искать дружбы России, чтобы воспользоваться могуществом ее для своих целей. Примером тому служит образ действий прусского двора. В Мариенвердере происходило свидание между королем Фридрихом I и Петром. Король мечтал об осуществлении своего любимого проекта, раздела Польши; однако Петр, осторожный, сдержанный, объявил, что эта мысль ему кажется неудобоосуществимою и, таким образом, Пруссия должна была отказаться от своего предположения. В Пруссии находили, что царь держал себя несколько гордо, что в его образе действий и мыслей проглядывало чувство собственного достоинства, возбужденное успехом русского оружия. Когда в 1710 году Россия возобновила предложение приступить к разделу Польши, в проекте было предоставлено царю распределить по своему усмотрению добычу между каждой из договорившихся сторон, но и на этот раз Петр уклонился от переговоров[626].