А чопорные девицы, утомленные долгой дорогой и неприятной сценой, которую отец Рахель все же устроил перед их отъездом, чуть не сорвав его, хотели только одного – спать. Они даже не рассмотрели дом снаружи и не очень обратили внимание на довольно ветхое убранство. Главное, две небольшие комнатки, соединенные общей гостиной, для них были готовы.

Рахель проснулась от громкого вскрика или всхлипа, который перешел в подобие клокотания. Девушка приподняла голову от подушки и взглянула в окно. Было еще очень темно. Поскольку стояла летняя пора с короткими ночами, Рахель поняла, что поспать удалось не более полутора-двух часов.

Крик повторился. От страха Рахель забилась под одеяло глубже, лихорадочно думая, надо ли выглядывать в окно и смотреть, кто издает такие звуки. Во-первых, было жутко. Во-вторых, очень хотелось спать. В-третьих, совсем не хотелось вставать и шлепать босыми ногами к столу, на котором стояла лампа с едва тлевшим фитилем.

Казалось, что тот, кто издавал такие звуки, только и ждал, когда кто-нибудь зажжет свет в доме, чтобы напасть на него. Зачем? Об этом Рахель не думала, сосредоточившись на том, как билось ее сердце. Потом девушка очень практично подумала, что в доме есть хозяева, им и знать, что происходит под окнами. С этими мыслями она и уснула.

Проснулась Рахель сама, не дожидаясь прихода горничной. Сидя на кровати, она внимательно осмотрела комнатку и нашла ее довольно убогой, но милой и аккуратной. На стенах висели старые гобелены с какими-то трудноразличимыми батальными сценами.

Почти всю противоположную стену от двери занимал огромный шкаф-гардероб. В углу примостился умывальный столик с большим тазом и кувшином с небольшой щербинкой. Возле окна находился стол, на котором в вазе благоухали цветы, кажется, лилии. На единственном стуле лежало торопливо сброшенное ночью дорожное платье. Горничная не догадалась взять его почистить. Возле двери стоял ее нераспакованный багаж.

Нетерпеливо сунув босые ноги в дорожные башмаки, Рахель подбежала к совсем маленькому окну, раму которого давно не красили. Старая краска местами облупилась и норовила превратиться в неаккуратную кучку мусора, хотя стекла были чисто вымыта.

За окном раскинулось зеленое море. Сколько могла рассмотреть Рахель с невысокого второго этажа, всюду виднелись деревья. Видимо, за садом совсем не ухаживали, потому он превратился в густой лес. Присмотревшись, Рахель поняла, что дорожки все же есть, а совсем недалеко можно было видеть сооружение, напоминавшее беседку.

За дверью послышались быстрые шаги. В комнату, коротко стукнув, вошла горничная Анюта. Поскольку ее совсем недавно взяли в дом, она довольно неловко по-крестьянски поклонилась, вместо того, чтобы поприветствовать гостью по этикету. Потом девушка внезапно всплеснула руками и затараторила о том, что сегодня наготовила кухарка, привезенная хозяйкой из города вместо неумелой Луши, которая чуть не отравила хозяйку. Пришлось управляющему Афанасию Петровичу везти кухарку из городского господского дома.

Хозяйка, судя по полученной информации, «страсть как болеет», ее личная горничная больше ничего не делает, только находится при больной. А молодой хозяин Митрий Андреевич как с утра куда-то уходит, так только к ужину появляется. Дворецкий Зосим Иваныч слишком стар, еле ходит по дому, никуда не успевает, и барыня недовольна, потому что он не может уследить, куда молодой барин убегает. Сам барин ничего матери не говорит, и барыня жаловалась своей горничной Арише, что в Липках сынок совсем от рук отбился.

Выпалив эту информацию, Анюта снова всплеснула руками и заспешила будить «вторую страсть красивую мамзель» Инну Дорохову в соседнюю комнату. Но не успела она выйти из комнаты, как раздался пронзительный женский крик.

Глава 3. Липки

Глава 3. Липки

Все оказалось до смешного просто. Вбежавшие в комнату Инны Рахель и Анюта увидели Инну, забравшуюся с ногами на стол, и серую мышку, обнюхивающую подушку, на которой только что спала дочь судьи.

Увидев появившуюся подмогу, Инна пронзительно заверещала:

– Уберите это! Уберите эту гадость! Иначе за себя не отвечаю!

Крестьянская дочь Анюта, еще необученная тонкостям обращения с барышнями, тихо тряслась от смеха, привалившись спиной к стене, а Рахель невозмутимо сняла башмак с ноги и запустила в незваную гостью. Мышь успела увернуться и порскнула под кровать.

Инна, не переставая, кричала:

– Ноги моей не будет в этой комнате! Эта гадкая крыса топталась по мне, пока я спала и испоганила подушку! Я не буду спать в этой комнате и на этой кровати!

Рахель спокойно отреагировала:

– И нечего было так орать. Это всего лишь мышка, а не крыса.

Из-за шума не сразу заметили появление хозяев. Первым прибежал «молодой барин Митрий Андреевич», следом влетела высокая плоская девица, властно кричавшая, что хозяйка хочет знать, что случилось. Видимо, это была горничная Арина. Самым последним, тяжело шаркая ногами, пришел худой старик в ливрее, дворецкий Зосим Иванович.

В конце концов, во всем разобрались. Инне и Рахель предложили переселиться в одну общую комнату с большой кроватью, на которой они могли улечься вдвоем. Инна потребовала проверить комнату на наличие крысиных лазов и немного успокоилась, видимо, надеясь, что Рахель ее обязательно спасет, если будет спать рядом на кровати.

Митя, недовольный, что незваные гости устроили шум, вскоре ушел, а дворецкий Зосим Иванович долго извинялся и просил гостью не ругаться. Потом он тоже ушел, предупредив, что завтрак будет подан через пятнадцать минут.

Пока доставали из багажа изрядно помятые платья, пока пытались придать им благопристойный вид, пока Рахель сквозь зубы, чтобы не подслушала любопытная Анюта, выговаривала Инне вести себя спокойнее, прошло немало времени, и к завтраку они опоздали.

В столовой за круглым столом, накрытым клетчатой скатертью, сидели хозяева и уже допивали свой утренний чай. В круглой хлебнице благоухали недавно испеченные булочки, а вокруг стояли вазочки с различными видами варенья.

Сначала представились хозяйке, поскольку вечером не удалось увидеться, а потом Любовь Викентьевна с легкой ноткой досады предупредила, что за стол в доме садятся все в одно время, и желательно не нарушать установленный порядок. Инна, поднаторевшая в салонных баталиях, так мило и с юмором рассказала утреннее происшествие, что вскоре хозяйка смягчилась, обещала разобраться с досадной неприятностью и выпила с гостями еще чашку чая, чего обычно не делала. По поводу задачи, с которой приехали девушки в имение, она сказала равнодушно:

– Ну, это Георгий Васильевич что-то придумал с какими-то тайнами. Эти мужчины все такие выдумщики. Но как он сказал, так и будет. Я скажу Зосиму Ивановичу открыть вам все, что потребуется. Здесь есть кабинет, есть библиотека на первом этаже, но я там ни разу не была. Мне это неинтересно, там всякое старье собрано. Ходите, смотрите все, что вам нужно. Препятствий чинить не буду.

– Любовь Викентьевна, мы поняли, что дом очень большой, но сейчас используется только небольшая часть, а что в закрытых комнатах?

– Здесь, в центральной части, всегда жил владелец имения, глава рода. Здесь есть кабинет, который всегда занимал именно хозяин имения, но я туда не хожу. Даже мой отец им не пользовался, я – тем более. Очень давно, еще в детстве, я бывала в левом крыле, там обычные жилые комнаты. Ничего особенного я там не видела. В правом, думаю, то же. Все уже очень давно закрыто, и туда никто не ходит. Разве что Зосим Иванович, может, иногда заглядывает. Он постоянно в доме живет. Спросите у него.

Покончив с утомительными, неинтересными ей делами, хозяйка уже более ласково добавила:

– Если наскучит с бумажками пыльными возиться, приходите ко мне. Скрасите досуг больной женщины, которую даже сын забыл, – Любовь Викентьевна легким движением поправила завиток идеальной прически.

Митя вспыхнул:

– Маменька, ничего я вас не забыл, но у меня и вправду дела. Постараюсь быть сегодня пораньше.

Он вскочил со своего места, явно довольный, что появилась возможность удрать, чмокнул матушку в щеку и выбежал из комнаты.

Любовь Викентьевна только вздохнула.

***

Кабинет был внушительный, массивный, но очень старомодный и запущенный. Видимо, кто-то из бывших владельцев имения пытался придать ему более удобный вид, но не закончил. На всем лежала печать недоделок.

Казалось, два очень древних сундука с узорными накладками специально перенесли ближе к выходу, чтобы убрать, но не сделали этого. Внесли более светлую и простую мебель, но рядом со столом хозяина так и стояли старинные монументальные шкафы с глухими дверцами, резными украшениями и массивными замками с фигурными элементами.

Сам стол красного дерева стоял на массивных ножках в виде лап каких-то чудовищ и был богато разукрашен резьбой и инкрустацией. Он казался центральным устрашающим объектом.

На столе среди мусора выделялся своей статью подсвечник в греческом стиле с оплывшими свечами. Рядом Зосим Иванович поставил лампу.

Диван и кресла явно были из разных комплектов и эпох. Стул, стоявший у окна, оказался сломанным. Первоначально стены явно были закрыты деревянными темными панелями. Потом кто-то решил избавиться от дерева и обтянуть стены тканью. Но даже ткань шпалер казалась разной. Возможно, делали работы в разное время, и часть ткани успела выцвести. Кто-то начал перетяжку, и никто из потомков так и не закончил ее.