Через несколько минут они пили чай с горячими пирожками и неторопливо беседовали.

– Да, Борис Николаевич, я хорошо помню то время. Разве можно забыть? Детей привозили в холодных вагонах и на открытых автомашинах. Они уже не плакали. Они выплакали все… Были, много было из Ленинграда. Без волнения мы на них не могли смотреть! Ужас!

– Как определяли имя, фамилию ребенка?

– Если группа доезжала без особых приключений, у сопровождающих были списки.

– А самые маленькие?

– Некоторым в одежду вшивались пластмассовые солдатские патрончики. В них все данные. У других бирочки на шее, на запястьях. Но попадались и безымянные. Ведь в такой ужасной дороге терялись не только бирочки…

– И много безымянных?

Анна Родионовна задумчиво помешала ложкой в стакане.

– Были! Особенно малыши. Не все даже помнили имя.

– В этих случаях…

– Мы придумывали сами.

– Не помните ли, как попал к вам Семен Пробкин?

– Вы его знаете? – вскинула густые брови Анна Родионовна. – Ах да, вы же говорили, что работаете в аэропорту. Вместе с Сеней?

– В одной эскадрилье.

– Сеня и еще Вася Туманов – мои любимчики. Особенно Вася. А Сеня ершистым рос мальчиком, непослушным. Зато за все время нашего знакомства ни разу не соврал! Вася, тот ласковый был, его все любили. Навещают они меня и сейчас, только Вася реже. Оба мои крестники. Это я дала Семену такую неблагозвучную фамилию. И теперь, когда он вырос, казню себя. – Анна Родионовна взглянула на Романовского виновато. – Но если бы его тяготило, он мог сменить… Правда?

– Значит, Пробкин – не настоящая фамилия Семена?

– Вот Вася совсем не говорил…

– Извините, меня интересует сейчас Семен.

– И имя, может быть, у него неточно… В тот вечер пришло несколько машин. Ребята дышали на ладан. Их нужно было поскорее пропустить через регистратуру, баню, накормить и уложить. Мы смертельно устали…

Романовский слушал не перебивая. Он представил плохо протопленную тесную комнату детского приемника. Наскоро помытые и накормленные дети подходят к сестре Анне и протягивают бирочки.