– Признал потому, что понял одну и самую большую свою ошибку: инертность, штамп в работе с людьми. Бумага задавила нас. Чуть что: «Напиши заявление!», «Напиши объяснительную!», «Напиши характеристику», «Подай рапорт!». А послушать человека все времени не хватает. Будто не живые, а нарисованные люди с нами общаются. Бюрократы мы, товарищ командир, отпетые.

– Ну, это, дорогой, самокритиканство! На моем веку я перевидал партийных работников, но не многие из них вращались среди народа столько, сколько вы. Наша большая организация всегда чутко прислушивалась к голосу партии!

– Зато я, полномочный представитель партии, оказался не на высоте, если говорить в вашем возвышенном стиле.

– Сурен Карапетович, – прервал Терещенко. – Вы передали разговор… тот… Помните?

– О куклах и ниточках? Как же, помню… Нет. Я решил, что, говоря о жизни, как о кукольном театре, вы шутили. Правильно?

– Совершенно! – Терещенко облегченно вздохнул.

– И поэтому, когда мне предложили перевод с повышением, я отказался. Сказал, что мы отлично понимаем друг друга, и заверил, что работа пойдет на лад.

– Вы не притворяетесь, Сурен Карапетович?

– Я уверен, что работа пойдет на лад.

Терещенко встал, подошел к окну и с минуту рассеянно поглядывал на улицу.

– Ну что ж, – наконец произнес он. – Воля ваша. Тогда к делу. Отряд вошел в плановый график. Большинство прорех, указанных комиссией, залатали. Моральный климат не хуже, чем у других, финансовый – подтягиваем к запланированному. И все это за один месяц, больше половины которого – не в обиду будет сказано – вы отсутствовали.

– О ваших энергичных действиях я слышал в Москве.

– Кто говорил? Как? На каком уровне?

– Начальник политуправления на семинаре по экономике.

– Приятно… Но есть и нюансы. Вы, конечно, уже знаете о выкрутасах командира звена Романовского?

Аракелян знал. Романовский сразу же по возвращении парторга из Москвы рассказал ему все.

– Я решил объявить ему строгий выговор и вырезать талон нарушения, – медленно продолжал Терещенко. – Думаю, что довольно мягкое взыскание дополните партийным?

Что мог возразить Аракелян? Произнести речь о воспитании человека с цитатами из трудов Макаренко? Он знал, что Романовский пошел в полет исключительно ради Туманова. Что к молодому пилоту вернулась уверенность, чувство собственной полноценности. Но разве вынешь это из сердца и как вещественное доказательство предъявишь Терещенко? Романовский вылетел, когда аэропорт был закрыт погодой, – правда! Романовский поставил на ноги человека – тоже правда! Значит, становление Туманова – результат нарушения. Хвалить или ругать? Нарушение – плохой пример для остальных. Результат нарушения – второе рождение летчика. Так как же, Сурен Карапетович, – думай! Компромисса быть не может. А вдруг какая-то правда во вред делу? Но какая?