Когда Романовский, вернувшись из полета, зашел в его кабинет, лицо Терещенко приняло насмешливо-скептическое выражение. Он сидел, раскинув руки, ухватившись за углы полированной столешницы.

– Сегодня, товарищ Романовский, вы допустили нарушение, превысили скорость движения по земле, что грозило столкновением с другими самолетами. На свидание, что ли, спешили?

– Нарушения не было.

– Послушаем запись магнитофона?

– Разговор был, а нарушения нет. Я рулил с нормаль ной скоростью.

– Значит, руководитель полетов ошибся?

– Без сомнения.

– И вы можете доказать?

– На самолете нет прибора, фиксирующего скорость руления, так что придется поверить на слово. Можете спросить механиков, они тоже видели.

– Неделю тому назад я, кажется, изъял у вас первый талон нарушения? Законно?

– Вполне.

– А теперь…

Терещенко молчал, представляя сцену изъятия второго талона у Романовского. Он уже видел поблескивающую сталь ножниц, с хрустом сжимающую плотный кусок бумаги. Эта операция для гражданского летчика побольнее хирургической: ножницы на целый год отрезают нить, связывающую человека с небом.

– Для меня достаточно авторитетен руководитель полетов – сказал он. – Прошу ваше пилотское свидетельство.

– Зачем?

– Не будьте ребенком, Романовский. За такой проступок согласно Наставлению положено изъять талон.

– Не было нарушения.

– Неосмотрительно живете, Романовский. Распыляетесь. Вам хочется схватить павлина за хвост и в небе, и в газете, и профсоюз еще на себя взвалили. Не многовато ли? Целесообразно выбрать одно из трех. Вернее, из двух: летную нагрузку я с вас сегодня сниму.

– Это не сделает вам чести. Более того – будете раскаиваться.

– Угрожаете?