По-гэльски она не понимала ни слова и не пыталась этого скрывать – почти все в замке говорили и по-английски, и по-французски, и только старые баллады продолжали петься на древнем языке.

Карлевелок вообще представлял собой странную смесь северных обычаев в оправе из норманнских стен и английских разговоров: здесь не было суровых и гордых рыцарей, не подпускавших к себе и на милю никого из простых людей, да и вообще Милдрет оказалась единственной, кто прошёл рыцарское посвящение – но сама она предпочитала лишний раз об этом не говорить, чтобы не вспоминать, кто и как её посвящал.

Постепенно забывались суровые, пропитанные влагой стены замка Бро, где ей пришлось пережить немало одиночества и унижений.

Здесь не было ничего такого. И хотя Эллер с самого начала дал понять, что Милдрет нужна в первую очередь как та, кто не станет мешать совету старейшин, никто не относился к ней как к чужой и никто не упоминал о том, как именно она взошла на престол.

Общаться с родными, казалось, было легко – куда легче, чем Милдрет привыкла себе позволять. С ней говорили как с сестрой те, кого она почти что не знала, а сама она оставалась серьёзна и молчалива, потому что каждое прикосновение заставляло её думать о том, что она потеряла.

Жизнь здесь была проще, и люди куда меньше думали о соблюдении приличий и охране своих тайн. Пиры проводились реже – лишь для того, чтобы поразить гостей – зато постоянные обитатели замка то и дело собирались в таверне, где женщины, не стесняясь, танцевали с мужчинами дикарские северные танцы.

Милдрет смотрела на их веселье из самого тёмного угла – благо, к молодой тэнше никто не решался подойти с вопросами или пригласить танцевать.

Хотя поглядывало на неё немало молодых воинов – и Милдрет эти взгляды замечала. Ей было немного неловко, потому что к такому вниманию она не привыкла, но подпустить кого-то ближе, чем на десять шагов, она не могла.

Танцы и эль, который лился на подобных гулянках рекой, были чужды ей – они лишь напоминали оставшиеся за другими стенами вкус бургундского вина и пронзительный взгляд чёрных глаз, устремлённых на неё. И только протяжные звуки волынки, которую заводил по её приказу Лаклан, отвечали тому, что творилось у Милдрет в душе.

– Вам надо замуж, молодая тэна, – со вздохом говорил тот в перерывах между балладами, смысла которых Милдрет не понимала, но боль которых чувствовала собственной душой.

Милдрет улыбалась печально ему в ответ. Лаклан тоже её не понимал – как и все, с кем она встречалась здесь.

– Вы ведь уже оставили в английском замке свою любовь, молодая тэна? – спросил Лаклан, и Милдрет вздрогнула, впервые услышав от бородатого барда такой вопрос.