Старик выглядел полностью захваченным видом, открывавшимся с террасы, и не обратил, казалось, на эти слова никого внимания. Пришлось дважды повторить их, прежде чем убеленный сединами византиец соизволил вернуться к разговору:

– Что есть Он? – Ответивший повернулся к азиату: – Ты знаешь, как называют его в Парвана… в Индии?

Выждал мгновение и ответил сам:

– Ньятху, Одержимый! – Старик снова перевел взгляд на море. – Они правы. Он слишком увлекся… Как и всегда…

Маленький раб, склонившись в низком поклоне, поднес к разговаривавшим столик с фруктами и, не поднимая глаз, удалился.

Византиец взял со стола персик:

– Даже персик должен знать, когда ему созреть, а он, по-видимому, не понимает ничего.

Азиат тоже взял персик. Старик лениво откусил сочную мякоть, прожевал и, щурясь на солнце, лениво спросил:

– Как тебя здесь называют, кстати?

Молодой любитель восточной одежды поклонился:

– Теперь я – Абд Аль-Мумин, купец из Магриба.

Византиец усмехнулся:

– Все-то ты забавляешься, Локи. А ведь уже не молод.

Молодой мавр усмехнулся и ткнул в грудь собеседника:

– Стареют в сердце, а не новыми морщинами на лице, уважаемый! – Он расхохотался. – Морщины и шрамы – лишь признак опыта! Жить так, как живете вы, мне скучно. Скучно и муторно, мастер. Хочется действий, веселья, событий. Мне надоел этот аскетичный пердун с его стремлением улучшить этих лулу, и я собираюсь прищемить ему нос его же дверью.

На недоумевающий взгляд византийца, Локи указал рукой в сторону Запада.

– Ты знаешь, как его там сейчас величают? Юсуф[165], меч Аллаха! Пока он берет крепости в Иберии, я тут такую круговерть заверну, что вся его империя вверх тормашками полетит.