Мы когда в тот раз возвращались из вашего поселка, я в машине спросила у наших, что это за волки на каждом углу? Вот мне и говорят – это эмблема диверсионного подразделения. Занимаются всякими нехорошими делами по заказу империалистических правительств. Как в отставку выйдут, селятся по соседству, потому что евреи их сами боятся. Таким зверям человеку голову открутить, как нормальному человеку чихнуть.

А впереди сидел военный атташе. Он мужик нормальный, а как выпьет, так и вовсе душа-человек. Обернулся и говорит: "Молодцы евреи, собрали вместе бывших советских ветеранов, набивших руку на немцах. Мы их недаром учили воевать. Теперь, как они границу переходят, так арабы моментально разбегаются. А кто не успел, это не их проблемы". Помолчал и добавил: "Насколько мне известно, они никогда не трогали гражданских без причины. Неправ был Сталин, когда дипломатические отношения с Израилем разорвал. Никогда бы они не стали в бывших однополчан стрелять первыми. А так, только утвердились, что правильно сделали, когда уехали. И не боятся их свои, а, наоборот, обожают. Я-то помню, как в израильских газетах писали про подвиги своих героев".

– Не надо, – сказала Лена, закрывая мне рот ладошкой, – не говори ничего. Я просто хочу запомнить тебя. Она медленно провела руками по моему телу, останавливаясь и гладя мои старые шрамы. – А ты счастливчик, – сказала она. – Вот это – нож?

– Штык, – ответил я.

– Еще бы немного левее, и, вместо маленького шрама, была бы большая дырка в животе.

– А здесь, – она погладила, – как будто куска не хватает.

– Это пуля. Если б я не повернулся, как раз вместо мяса подмышкой под лопатку бы вошла.

– Вот я и говорю – счастливчик, – и она поцеловала шрам. Я снова почувствовал, как проснулось желание.

– Ага, – довольно сказала Лена, – я вижу, что ты снова готов. Нет для женщины лучшего признания в ее привлекательности, чем вот такое. Я не выдержал и опрокинул ее на спину.

– Завтра у нас не будет, но сегодня ты мой, – прошептала она и потянула меня на себя.

* * *

Я остановил машину и вышел, чтобы открыть Лене дверцу. Она встала, глядя мне в глаза.

– Ты же понимаешь, что у нас все равно ничего бы не вышло? Я не могу уехать из Союза, ты не можешь вернуться… Может, это и к лучшему, что от нас ничего не зависит и все должно кончиться вот так – моим отъездом навсегда. Твои начальники тоже вряд ли остались бы довольными, если бы узнали про наши встречи. Лучше запомним друг друга – такими, пока к нам в душу не успели залезть с грязными сапогами…

Я прижался к ней всем телом, так чтобы каждой клеточкой ощущать ее, от плеч и до ног и задавил желание сказать – "Я люблю тебя". Нельзя такое говорить на прощанье, только душу рвать.