Бригада пошла вперед, и, перекрывая выстрелы, крики боли и ржание лошадей, над рядами загремела песня.

— Что-то неправильно, — пробормотал рядом Раус, всматривающийся в разворошенный человеческий муравейник, постоянно скрывающийся за клубами порохового дыма.

— В чем дело? — резко спросил я.

— Такое впечатление, — опуская подзорную трубу и не глядя в глаза, ответил он, — что там почти нет «синих».

— Коня! — вскричал я и поднялся в седло, когда его подвели. — Резервный полк разворачивай у дороги. К ним могут подойти на помощь, мы обсуждали. Будь готов ко всему. Седьмой драгунский, за мной!

Оба остальных должны были перекрывать дороги, отлавливая беглецов, и отслеживать другие подразделения противника, вздумавшие мешать.

— По-о-о-олк, — кричит, растягивая слова, за моей спиной командир Седьмого Шнайдер. — Са-а-абли во-о-он! За-а мно-о-о-ой шаго-о-ом марш!

Вблизи стало видно, Раус был прав. Хваленая разведка виновата. И я тоже, запретив вчера подобраться поближе, опасаясь обнаружить отряд прежде срока. Они подошли уже в темноте. Да только здесь в основном собрались беженцы-республиканцы. Вряд ли больше батальона регулярных солдат. Конечно, некоторое количество вражеских милиционеров мы угробили, но попутно и кучу гражданских женщин и детей. Повсюду валялись трупы. Зрелище рыдающих возле тела матери детей счастья никому не доставит. А у меня, кроме всего, на носу огромная проблема. Ворвавшись в лагерь, солдаты из воинского подразделения превратились в толпу мародеров. Рядом еще стреляли, а доблестные американцы занялись грабежом, потроша фургоны и телеги.

— Навести порядок немедленно! — потребовал я, в глубине души сознавая, насколько это сложно. — В строй! — ударил плеткой по спине первого подвернувшегося солдата, хлещущего прямо из пробитого бочонка ром. Характерный запах разит на милю, и собралась целая толпа с фляжками. Тот, пригибаясь, шарахнулся, злобно оглядываясь. — Под трибунал захотели? Где твой мушкет, скотина? — потребовал еще у одного.

— Не мешай, генерал, — крикнул один из солдат в разорванной рубахе. — Однова живем, — и молча повалился, когда капитан Шнайдер ударил его саблей по голове.

Драгуны теснили лошадьми остальных, охаживая ножнами и плетями. Кажется, кое-кто приходил в себя и уже не смотрел ощерясь, готовый воткнуть штык в брюхо мешающим весело отпраздновать победу. Но это здесь, а территория лагеря огромна, и на четыре сотни примчавшихся со мной кавалеристов в десять раз больше забывших о приказах пехотинцев. Они дорвались до серьезной добычи и плевать хотели на любые соображения и приказы. Вставших на пути могли и убить, как наверняка случалось с владельцами имущества. Победа превращалась в натуральный кошмар.