– Благодарствую, князь, – сдержанно поблагодарила она меня и заметила: – Как погляжу, ты весь в батюшку пошел. – И она прикусила губу.

Мне стало неловко, и я постарался сменить щекотливую, да вдобавок и неприятную для обоих тему, заметив, что Константин Юрьевич не раз рассказывал мне о ней, притом всегда только в самых лестных тонах. В подтверждение своих слов привел наглядный пример – если бы не знал, что она тут настоятельница, то какого рожна поперся бы за тридевять земель от Новгорода, когда совсем под боком имелись и Богородичный девичий, и куча других женских обителей.

Понравилось. Улыбнулась. Но не удовлетворилась услышанным, жадно потребовав подробностей – что еще рассказывал о ней мой батюшка. Пришлось изобретать на ходу. Мол, не раз говорил, какая она умная, красивая и добрая, а как-то обмолвился… Я склонился поближе и заговорщическим шепотом произнес:

– Одно плохо – счастья бог не дал. Все при ней, только дураку в жены досталась. Жалел он тебя, матушка, вот что, и сильно жалел.

Бог ты мой, сколько радости было на ее лице. Даже прослезилась, хотя и попыталась это скрыть, принявшись энергично сморкаться и приговаривая, что хворь, скрутившая ее по осени, хоть и миновала, да не до конца – и насморк, и глаза иногда слезятся.

А вот ее просьба взять с собой Александра мне показалась странной. Нет, если бы она не знала, куда я еду и зачем, – одно, но в том-то и дело, что, оказывается, игуменья уже успела все это выяснить у Ксении. Чудно. То сынишка с превеликим трудом добивается разрешения выехать по торговым делам в Великий Новгород, а тут…

Выяснилось все спустя пару минут, когда она рассказала о тяжелой болезни, которую перенесла всего пару месяцев назад. В подробности настоятельница не вдавалась, но я так понял, что это было воспаление легких. Ей удалось выкарабкаться, причем именно из-за Александра – очень уж ее беспокоила его неустроенность. Тяжелая болезнь и заставила ее призадуматься – что с ним будет дальше, если с ней случится беда. А подумав, пришла к выводу, что как ни крути, а надо его как-то куда-то пристраивать, да поскорее, и решила, что, как только оправится, первым делом займется его дальнейшей судьбой.

– Мыслю, что болезнь та знаком божьим была, – подытожила она. – Я уж было помышлять начала о Богородичном Успенском монастыре – все рядышком. Одна беда – сам он того не желал. А тут и ты нагрянул. Я тебя егда углядела, так враз и поняла – вот он, второй знак, кой мне господь подал. Выходит… – И она развела руками.

Пришлось напомнить о войне, но ее это ничуть не смутило. На пару секунд, не больше, она помрачнела, но затем сурово поджала губы и заявила, что ныне мужчине, кой не смерд, не ремесленник и не купец, жить на Руси и не быть ратником али воеводой возможно лишь в трех случаях – если он убогий телом, юродивый духом или принял постриг. У нее же Александр ни то, ни другое, ни третье, вот и выходит, что как ни крути, а вовсе без войны ему никак не обойтись.