Лось сидел на явно помещицком венском стуле с розовой обивкой и думал о превратностях жизни. Сначала штаб, теперь при санитарном обозе, корчит из себя главного врача, хоть и совершенно не медик. Раненых – выше крыши, если цензурно выражаться, лекарств – бинты, карболка, трофейный йод и самогон, и пока еще хватает. Ведь главный врач как раз и занимается хозяйственными делами, и, следовательно, им может быть кто угодно Прогрессор дернулся от чьих–то диких воплей, безуспешно попробовал заткнуть ухо пальцем. Кто ж это так орет? И зачем местному эскулапу Арутянцу понадобились щипцы для сахара, украшение буфета? Вестовой тихо и смирно сидел на сундуке и боялся лишний раз почесаться – поставили его пациента держать, а он как глянул на обстановочку, на стол, кровью заляпанный, на Арутянца, который и так не особо красивый, а сейчас сам в крови по уши, на то, как хирург в ране копается, да и брякнулся в обморок, чуть не убился. Тоже мне, контрразведчик. Вот и сидит хлопчик теперь в хате, дышит через раз.

Надо бы пройтись по тем хатам, которые под госпиталь заняты, проверить, что и как, может, хозяйка сало не отдает или еще что–нибудь. Но прогрессор продолжал сидеть на стуле, глядеть в окошко и слушать, как бьется муха в паутине на потолке – а если кто–нибудь знает, что стало с его бывшими товарищами? Если их кости уже по балкам растащили? Лучше не знать, лучше надеяться, что хлопцы просто ушли в рейд на Полтаву и когда–нибудь вернутся. Так ведь у краснопузых– ЧК, они если в плен возьмут, так пожалеешь, что родился. Только чем они лучше своих золотопогонных коллег? Те тоже ремни режут, или сжигают, как испанцы еретиков. Лось хотел спросить, как предпочитает казнить разнообразную контру вестовой, но передумал – человек и так не в своей тарелке, еще обидится.

Поручик Феоктистов страдал физически и морально. Физически – сначала его чуть не зарубил какой–то гад ползучий, потом его сбросила собственная, любовно вычищенная и заново подкованная на передние ноги кобыла, вследствие чего невезучий поручик на какое–то время отключился. А потом – да лучше б в клочья изрубили. Подобрал какого–то солдата и кое–как доволок до ближайшей деревни. Притащил махновца к его же дружкам!

Журборез, в свою очередь нежился на хозяйской перине, разглядывал потолок и с умилением вспоминал козу Катрусю. Проклятущая скотина тихо, быстро и с большим аппетитом слопала его постиранную тельняшку, пришлось брать чью–то гимнастерку, а оно вот так вывернулось. И тот офицерик, что дотащил, тоже пока живой, сидит себе на печи, думает чего–то.