"Еще одна осень на войне, снова грязь, холод, тоска", — подумал он. И сразу вспомнилось главное — то, что от него ушла Ленка, и тоска по любимой женщине накрыла сердце такой безнадежной мукой, что Юрий закусил край одеяла, чтобы не застонать и не разбудить спящих рядом офицеров. Противный вкус шерстяной тряпки окончательно прогнал остатки сна, и Мирошкин так и проворочался до утра, невольно слушая, как все требовательнее и злее дождь барабанит по крыше, а усиливающийся ветер иногда свинцовыми очередями швыряет капли в стекло небольшого оконца.

А в восемь утра капитан был уже на посту и с чисто физическим отвращением всматривался в чуждые ему лица женщин, старух, стариков, сравнивая их с мутными фотографиями в засаленных, мятых паспортах, пытаясь понять, что хотят сказать эти неприятные, вызывающие порой ненависть люди.

— А-а, гаспадин афицер, это он, просто тогда он был толстий, а счас савсем худай стал, — почти кричала Мирошкину в лицо высокая, худая как кочерга и такая же страшная женщина неопределенного возраста. При этом она наклонилась чуть ли не вплотную, и Юрия едва не вырвала от адской смеси лука, чеснока и давно нечищенных зубов. Сам престарелый старик ингуш, действительно мало похожий на фотографию в паспорте, стоял молча, медленно и редко моргая глазами.

К Юрию подошел его запоздавший напарник, капитан Василий Зелинский. За глаза их звали Тарапунька и Штепсель, настолько забавно смотрелись рядом рослый Зелинский и низенький, коренастый Мирошкин.

— Что у тебя? — спросил он, методично лузгая семечки.

— Семен, как думаешь, это он или нет? — спросил Мирошкин протягивая паспорт Зелинскому. Тот оценивающе взглянул на старика, потом на фотографию, потом снова на старика, а затем закрыл паспорт и, отдав его ингушу, махнул рукой, дескать — проходи.

— Сегодня что-то народу меньше, чем обычно, — сказал Юрий, раскрывая паспорт очередного старика, на этот раз чеченца.

— Дождь, сидят по домам, — заметил Зелинский, делая то же самое с паспортом его жены.

С обеих сторон блокпоста скопилось не менее сотни человек, желающих оказаться на другой стороне границы, но это действительно было мало. Обычно таких ходоков стояло раза в три больше. Что особенно убивало офицеров, так это то, что спустя часа два-три те же самые лица возвращались обратно либо в Чечню, либо в Ингушетию. Юрий зевнул, потом еще раз. Зелинский рефлекторно повторил операцию за ним и хмыкнул:

— Ты что это зеваешь, не выспался?

— Нет.

— А я так хорошо спал под этот дождь. Вчера из дома письмо пришло.

— Да? Что пишет Надежда?