Восторженный прием в Лондоне и Париже сказался на моем состоянии. Иными словами, я чувствовал навалившуюся на меня усталость и мне срочно был нужен отдых. Когда я проводил время в Жуан-ле-Пене, меня пригласили поприсутствовать на благотворительном вечере в театре «Палладиум» в Лондоне. Я поленился ехать туда и выслал организаторам чек на двести фунтов. Вот тут-то все и началось. Выяснилось, что своими действиями я нанес оскорбление его величеству и нарушил высочайшее повеление. Я не расценивал письмо менеджера «Палладиума» как некий королевский указ, кроме того, не в моих привычках было моментально вскакивать и спешить по первому зову.
Через несколько недель я подвергся следующей атаке. Во время ожидания партнера на теннисном корте ко мне подошел один молодой человек. Он представился, сказав, что является другом моего друга. Познакомившись, мы перешли к разговору на разные темы. Мой симпатичный собеседник оказался интересным и благодарным слушателем. У меня всегда была слабость слишком сильно доверять людям, которые мне импонировали, так случилось и в тот раз. Я говорил о многом и по-разному. В частности, упомянул, что ситуация в Европе складывается таким образом, что возникает серьезная опасность новой войны.
– Нет, им не заставить меня в этом участвовать, – сказал мой новый приятель.
– Я не могу винить вас за это, – ответил я. – Я далек от уважения к тем, кто втягивает нас в беду, мне не нравится, когда кто-то указывает мне: «убей того» или «умри за это», и все это во имя патриотизма.
Мы расстались добрыми друзьями. И, насколько помню, договорились пообедать на следующий день, но он не пришел. И тут я вдруг узнал, что разговаривал вовсе не с приятелем, а с репортером, ибо уже следующим утром газеты пестрели заголовками «Чарли Чаплин не патриот!».
Мы расстались добрыми друзьями. И, насколько помню, договорились пообедать на следующий день, но он не пришел. И тут я вдруг узнал, что разговаривал вовсе не с приятелем, а с репортером, ибо уже следующим утром газеты пестрели заголовками «Чарли Чаплин не патриот!».
Мы расстались добрыми друзьями. И, насколько помню, договорились пообедать на следующий день, но он не пришел. И тут я вдруг узнал, что разговаривал вовсе не с приятелем, а с репортером, ибо уже следующим утром газеты пестрели заголовками «Чарли Чаплин не патриот!».В принципе, в этом не было неправды, но я не хотел, чтобы мои личные убеждения муссировались в прессе. Я не чувствовал себя патриотом не только из-за каких-то этических или особых интеллектуальных принципов, а еще и потому, что у меня в душе просто не было этого чувства. Как можно быть патриотом, если во имя патриотизма было уничтожено шесть миллионов евреев? Кто-то скажет, что это было в Германии, но я с этим не соглашусь – семена жестокости могут прорасти в любой стране.