Перед самым выездом командующего войсками из Внезапной все мы, штабные, явились к нему откланяться; а я сверх того — чтобы поблагодарить за доставление мне случая увидеть Закавказье. Потом мы простились с генералами Галафеевым и Пулло. На веселом товарищеском обеде у Вольфа мы спрыснули его полковничьи эполеты.
На другой день, 20 сентября, покинул я Внезапную в довольно многочисленном обществе, под прикрытием роты Куринского полка, следовавшей в свою штабную квартиру — крепость Грозную. Продолжительные сборы этой роты задержали нас до полудня, однако ж мы успели добраться еще засветло до Таш-Кичу. 21-го числа доехал я с теми же спутниками до Амир-Аджиюрта, где расстался с ними, и после короткого привала, продолжал путь до Умаханюрта, с тою же куринскою ротою и с ехавшим также в Грозную адъютантом генерала Клюки фон Клугенау Шуляковским; с ним еще ехал какой-то юнкер. Несмотря на дождь, спутники мои вздумали позабавиться охотой; благодаря тому, мы сбились с дороги и потом должны были нагонять роту напрямки.
Умаханюрт — небольшое укрепление, построенное только за год перед тем, с паромною переправою на Сунже. Переночевав тут в отведенном нам помещении на гауптвахте (за неимением другого), мы продолжали свой путь на другой день (22 числа) до крепости Грозной, по левому нагорному берегу Сунжи, то лесом, то открытыми местами. Еще недавно здесь сообщение было возможно не иначе, как под прикрытием целого батальона с орудиями. Теперь мы без опасения опередили роту в сопровождении только двух донских казаков.
Около 2-х часов пополудни въехали мы в Грозную. Спутник мой Шуляковский предложил мне остановиться у него до следующего утра и уговорил представиться генеральше Клюки, которая пригласила нас на обед. Комендант Грозной предложил мне пройтись с ним по крепости и по форштадту. Грозная показалась мне вовсе не соответствовавшею своему наименованию: обнесенная старым земляным валом, с примыкающим, почти открытым форштадтом, крепость была совершенно запущена; широкие улицы и площади, то пыльные, то страшно грязные, были пусты и безжизненны; а между тем это был в то время главный наш передовой пункт за Тереком, в самом близком соседстве с непокорною и враждебною Чечнею. Нередко случались «шалости» чеченцев у самых ворот Грозной.
23-го числа предстоял мне большой переход в 84 версты до укрепления Назрана. Из Грозной дали мне хорошую лошадь с иноходью, человек 40 конвоя из туземцев, при двух офицерах также из туземцев (Элиас Иналов и Матуков). Офицеры эти должны были провожать меня на всем переходе до Назрана; конвой же сменялся в нескольких пунктах: в Большой Куларе, в Казак-Кичу и Кореюрте. Все это большие аулы на Сунже, частью чеченские, частью карабулакские. При каждой смене приходилось долго ждать нового конвоя из обывателей названных селений, несмотря на все понуждания и брань со стороны моих провожатых. Чем далее я подвигался, тем число моих охранников становилось меньше. Первую часть пути ехал я все по левому берегу Сунжи; погода была ясная и во все время видел я слева цепь снеговых гор, высившихся над ближними Черными (т. е. лесистыми). Далее Казак-Кичу Сунжа — уже незначительная речка; несколько раз я переезжал ее вброд, а потом и совсем оставил ее вправо, следуя напрямик к Назрану. При последней смене конвоя в Кореюрте меня уверили, что оставалось до Назрана всего верст 8 и потому я рассчитывал доехать туда засветло. Сжалившись над лошадьми провожавших меня двух офицеров, я отпустил их назад в Грозную и продолжал путь только с четырьмя карабулаками. Ехали мы полною рысью довольно долго, а Назрана все не видели. Солнце уже село, наступила полная темнота, я начинал уже беспокоиться, не сбились ли мы с дороги. Объясниться с моими спутниками было невозможно, по незнанию ими русского языка. Оказалось, что вместо 8 верст, нам пришлось проехать по крайней мере втрое более. Добравшись до Назрана уже в совершенную темноту, едва я мог добиться, чтоб открыли ворота крепостные, затворяемые с пробитием вечерней зори.