– Да, – ответил тот.

– По какому случаю?

– По случаю двухлетнего служения сестрою милосердия, – сказал митрополит.

– Вы хотите, – передал мне о. протопресвитер, – служить 5 октября? Пожалуйста, – сказал государь митрополиту и, поблагодарив за поднесение, простился с нами.

4 октября на всенощной в штабной церкви присутствовали митрополит и архиепископ Константин. По окончании службы митрополит Питирим говорит мне:

– Хорошо у вас, хорошо! Только уж очень коротко. Надо вам удлинить службу.

Архиепископ Константин, много раз раньше бывавший на нашей службе и всегда восторгавшийся ею, теперь принял сторону митрополита.

– Да, да надо удлинить – коротко, коротко.

– Мы служим по придворному чину, к которому привык государь. Ничего прибавить нельзя, – ответил я. И на моем ответе владыка успокоился.

5 октября литургию в штабной церкви совершал митрополит Питирим с архиепископом Константином, в присутствии царской семьи и чинов штаба. Никому из штабных служба митрополита не понравилась. Неестественность, деланость чувствовались у него во всем: и в его движениях, и в его голосе, и в выражении лица. Но центром общего внимания оказался не митрополит, а стоявший посреди церкви обер-прокурор. Фигура его была столь необычна, что, кажется, не было в церкви человека, который не остановил бы на нем удивленного взгляда.

Дело в том, что перед отъездом г. Раева в Ставку – он выезжал туда в первый раз – кто-то сказал ему, что в Ставку надо ехать непременно в военном одеянии. Экстренно потребовались и военный мундир, и военные доспехи для никогда не облекавшегося в них бывшего директора женских курсов. Добыть и то и другое взялся бывший на услугах и у митрополита Питирима, и у Раева помощник библиотекаря Петроградской духовной академии, Степан, или, как его звали, «Степа» Родосский. Он спешно закупил для обер-прокурора военный мундир защитного цвета, высокие сапоги, фуражку, шашку. Всё – первое попавшееся.

Благодаря его хлопотам г. Раев смог предстать перед царем в боевом наряде. Трудно вообразить что-либо более комическое той фигуры, какую представлял влезший в первый раз в жизни в чужой военный мундир обер-прокурор Св. Синода. Представьте себе старика в черном, вороньего крыла, длинноволосом парике, с ярко раскрашенными в черный цвет усами и французской бородкой, одетым в неуклюже сидевший на нем мундир с чужого плеча, в каких-то обвисших штанах, в широких и грубых высоких сапогах, со шпорами, с беспомощно болтавшейся сбоку шашкой, – и вы, может быть, поймете, почему все входившие в церковь чины с удивлением спрашивали: кто это такой?