– Кто это? – спросил Ульянов. Ему показалось, что Серов не расслышал голоса.

Только через несколько минут, показавшихся Ульянову очень долгими, Серов мрачно выдавил:

– Шаляпин.

Друзья и знакомые пытались примирить их, уговаривали Серова, даже упрекали его в излишнем пуризме, обвиняли в том, что он не понимает природы актера. Серов понимал природу актера. Не понимал он другого: отсутствия твердых убеждений и моральных устоев[99]. Себя стоящим на коленях он не мог себе представить, как не мог, вероятно, представить стоящими на коленях Чехова или Горького или таких актеров, как Станиславский, Ермолова, Ленский. Вести дискуссии по этому поводу он не желал.

– Пусть я придирчив, прямолинеен, – соглашался он, – пусть я ничего не понимаю в природе актера. Что делать! Я таким родился, другим быть не умею и на колени никогда ни перед кем не стану. Шаляпин поступил бессознательно, говорите вы, – хорошее оправдание, черт возьми! Да ведь Шаляпин-то, что ни говорите, не совсем дурак. Бывают моменты, когда надо кое-что соображать и быть сознательным!

Во второй раз Шаляпин увидел Серова через несколько месяцев в Париже, в театре.

У него мучительно заныло сердце, захотелось подойти к Серову, Валентину, Антону, пожать его руку, рассказать ему, что «бес попутал», согреться в тепле его честной дружбы.

Но Шаляпин не сделал этого. Он испугался. Испугался холодного осуждающего взгляда этих когда-то так дружески глядевших серых глаз.

И он ушел на галерку и просидел там до конца спектакля, чтобы не столкнуться с Серовым.

В своих воспоминаниях Шаляпин ругательски ругает всех, кто нападал на него за этот поступок: безвестных студентов, журналистов, писателя Амфитеатрова. Лишь о Серове он говорит вскользь, сквозь зубы и с чувством затаенной боли.

В январе 1911 года Серов уехал в Петербург дописывать портрет Орловой, начатый год назад. В дом Орловых приходили Бенуа, граф Дмитрий Иванович Толстой, хвалили портрет, называли его шедевром, утверждали, что это лучшая картина, написанная Серовым. Толстой – товарищ управляющего Музеем Александра III – в шутку просил Орлову отдать портрет в музей. Княгиня улыбалась загадочно. Она была недовольна портретом и чуточку недовольна собой. В конце концов, это было честолюбием и острым ощущением – писаться у Серова. Как будто бы тебя раздевают на людях.

Но когда она увидела, как раздел ее Серов, ей стало не по себе. Но тем более прилежно она позировала – нельзя же показать свое недовольство тем, что портрет вышел так удачно, и еще нельзя подать виду, что ты знаешь о том, что обнажена. Лучше играть роль голого короля.