Глава 11
Одиночная камера и написание романа. Разрастание мифа
Что можно делать в одиночке?
Что можно делать в одиночке?
Что значит одиночка для человека, привыкшего читать и писать в маленькой комнатушке на протяжении многих лет? Как ни страшно сказать – возможность читать и писать без помех. Как написал он жене: «Ведь сидел же я по пяти и шести суток безвыходно в своей комнате, ведь всегда был я дикарём» (XIV, 457).
Одно было ужасно, особенно для человека, привыкшего к атмосфере литературной жизни, – отсутствие контактов. С друзьями и женой. Особенно мучило его запрещение тюремного и жандармского начальства на свидания с женой. Он любил ее и тосковал, конечно. Описывать его камеру не буду, хотя описания сохранились, но версии разные. По одной (это версия сотрудника канцелярии Петропавловской крепости) – это почти гостиничный номер: «Камеры отапливались небольшими голландками из коридора; тепловые же отдушины их были в камерах.
Обстановка номеров состояла: из деревянной зеленой кровати с двумя тюфяками из оленьей шерсти с двумя перовыми подушками, с двумя простынями и байковым одеялом; из деревянного столика с выдвижным ящиком и стула». По другой версии – камеры были холодные, промозглые, плохо проветриваемые и скудно освещенные, холодной и влажной была наружная стена равелина. После того, как НГЧ пробыл в равелине 22 месяца, он всю жизнь страдал от ревматизма и цинги. Добавлю, что «вся обеденная и чайная посуда состояла из литого олова; ножей и вилок не подавалось, ввиду чего хлеб и мясо предварительно разрезывались и разрубались на кухне поваром, причем все кости бывали тщательно изъяты». И наконец, два слова об одежде: «Заключенные были одеваемы во все казенное: в холщовое тонкое белье, носки, туфли и байковый халат: последний без обычных шнуров, которые заменялись короткими, спереди, завязками из той же байки. Вообще, все крючки и пуговицы в белье и одежде были изъяты: вместо них были короткие завязки из той же материи. Головным убором была мягкая русская фуражка. <…> Собственная одежда, белье и все прочее имущество и деньги тотчас же, по прибытии в равелин, отбирались, тщательно осматривались и хранились в цейхгаузе. Описи на все это составлялись тут же, в камере, и подписывались заключенным и смотрителем равелина. Собственные одежда и белье выдавались только на время выхода арестованных на свидание с родственниками в доме крепостного коменданта и следования для допросов в суде». Но читать он мог, а с октября, когда разрешили, то и писать: «Из библиотеки, по желанию, выдавались заключенным книги, все состоявшие из исторических и религиозных на русском, французском и немецком языках. В камерах имелись оловянные чернильницы и гусиные перья, уже очинённые заранее. Арестанты могли просить бумагу писчую и почтовую. Им дозволялось писать сочинения и письма, но все это, прежде отправления по адресу, прочитывалось и цензуровалось в III Отделении Собственной его величества канцелярии. Точно так же заключенные могли получать и письма, предварительно просмотренные в том же III Отделении»[279]. И прочитано и написано им было невероятно много.