«Гашек был настоящим литератором, а его друзья только околачивались около литературы». «Гашек был человеком, который видел мир, многие же о нем только писали». «Гашек — гениальный писатель. Он и его герой Швейк — братья сказочного Гонзы».

Национальный герой Чехословакии Юлиус Фучик оценил роман Гашека.

«Подвиг Ярослава Гашека состоит в том, что он сумел гениально найти Швейка и поставить его в такие условия, в которых проявились все существенные признаки его натуры».

«Подвиг Ярослава Гашека состоит в том, что он сумел гениально найти Швейка и поставить его в такие условия, в которых проявились все существенные признаки его натуры».

Служа в буржуазной чехословацкой армии, сам Юлиус Фучик надел маску Швейка и на собственном опыте убедился в истинности своей оценки бравого солдата.

Удивительный герой Гашека, не погибший в мусорной корзине и чудом избегнувший ножниц цензора, победно шествовал по земному шару — он говорил на языках разных народов, смеялся на рисунках, выступал на театральных подмостках, играл на экране, пел в опере. Никто не мог ни остановить солдата, ни заткнуть ему глотку.

Всемирное признание писателя и его бравого солдата вынудило чешскую буржуазию «переменить» отношение к нему. Масариковские мракобесы, тупоголовые солдафоны, лицемерные педагоги-моралисты и благочестивые попы-ханжи на время замолкли. Казенные борзописцы стали утверждать, что Гашек был истинным патриотом, искренним приверженцем «батюшки-освободителя нации», президента республики Томаша Масарика, будто бы «всегда поддерживал стремления пана президента» и что он только ненадолго «примазался» к большевикам, а в Красной Армии служил так же, как бравый солдат Швейк австрийскому государю императору. Чешская буржуазия бранила писателя дома, но хвалила его за рубежом и, торгуя его славой, сшибала на экспорте «Швейка» огромные барыши.

Душа словно не слышала возражений — она то ли в шутку, то ли всерьез продолжала свое:

— Ел он за двоих, пил за троих, спал за четверых…

— Ах, душа, душа! Многие из нас любят поспать, поесть и выпить. Не подходи к писателю с меркой узколобых тартюфов. Этот человек был подобен великим мастерам эпохи Возрождения. А они не чурались ни радостей жизни, ни здорового смеха над злом и пошлостью. Таков и наш герой.

Душа писателя стала меланхолично перечислять все смерти, какие придумали Гашеку ретивые борзописцы. Казалось, ей нравилось пересказывать всякие небылицы.

— Довольно, душа. Ты сама знаешь, что это неправда. Некрологи выдумывались тогда, когда падал интерес подписчиков к газете и уж ничем иным не удавалось привлечь их к ней.