Они вместе вышли, сели в машину. Заехали во двор НКВД, Мильду провели внутрь здания, заставили спуститься в подвал, завели в камеру.

— Я не понимаю, что происходит? — растерянно проговорила она. — Меня арестовали?

— Вас вызовут все объяснят, — сказал один из сопровождавших ее энкеведешников, и дверь камеры захлопнулась.

Мильда не знала, что в соседних камерах уже сидит мать Николаева, его сестры с мужьями, а еще через несколько часов привезут и ее сестру Ольгу вместе с мужем Романом Кулишером. Она, возмущаясь этим наглым арестом и расхаживая по камере, уже обдумывала, как связаться с Кировым, чтобы он не только вызволил ее из жуткого каземата, но и наказал обидчиков. Она не знала, что просить о помощи больше некого.

Сталин прибыл в Ленинград утром 2 декабря вместе с Ворошиловым, Молотовым, Ждановым и Ягодой, группой следователей НКВД и многочисленной охраной. Паукер ходил за Кобой, как приклеенный. Сталин боялся, что будут стрелять и в него. До сих пор после того памятного красного террора 1918 года никто не осмеливался поднять руку на вождей. Лишь Рютин, да и то письменно, попытался высказать это намерение, и выстрел Николаева прозвучал как гром среди ясного неба. А ведь выстрелить могли и в Сталина. Именно эта мысль и нагнала страха на Кобу.

Когда он вошел в Смольный и увидел людей, идущих по коридору, он остановился и взглянул на Ягоду. Тот быстро понял, что от него требуется, выхватил револьвер и, выскочив вперед, закричал: «Всем стоять! Лицом к стене! Руки по швам!» Лишь после этого Сталин двинулся вперед и нетвердым шагом добрался до кировского кабинета.

В тот же день он встретился с Николаевым. Последний, увидев Сталина, впал в истерику. Плакал, извинялся, бормотал: «Я отомстил!», «Извините!», «Что я наделал!» Коба посоветовал ему во всем признаться и пообещал даже сохранить жизнь, если он выдаст соучастников. Николаев вскричал, что он действовал один, плакал и мычал что-то нечленораздельное. Его увели. Коба назначил руководителем следствия Якова Агранова и приказал Ежову курировать от ЦК ход расследования.

— Кто этот негодяй, кто посмел в него выстрелить?! — плача на груди Кобы, повторяла Мария Львовна.

— Мы найдем их, — твердо сказал безутешной вдове Сталин.

Дав возможность ленинградцам проститься с вождем, он увез тело друга в Москву и устроил там пышные похороны у кремлевской стеньг. Идя в первом ряду за гробовым лафетом по Красной площади, Коба вдруг подумал, что сама судьба указала ему этот небесный знак, и наказание за эту смерть должны понести его личные враги. Это тот самый случай, когда единым махом он должен расправиться со всеми — Зиновьевым, Каменевым, Бухариным и всей сворой старых ленинцев, в глубине души еще надеющихся на отстранение его от власти. Опуская гроб в могилу, Коба невольно прослезился, подумав, что в смерти Киров остался ему другом, заплатив своей жизнью за окончательное упрочение сталинской власти, сталинского социализма.