– У нас есть анестетик? – спросила я, пока он курил и матерился.

– Нет вроде.

– А игла и нитки?

– По-моему, нет.

– Как нет? О чем вы думали?!

– Я не знаю. Я говорил Максу, что неплохо было бы купить…

– Макс не врач. Ты врач. Нужно ее спускать.

– Слушай, да епта… Нормально все будет! Вот, смотри, видишь этот шрам, – он указал на свой живот. – Это от ножа. И ничего – живой. А вот этот видишь? Это тоже порез, и зажил.

От такой логики я начинала приходить в бешенство. Это была рука, а девочка была художницей, и если мы, не дай бог, задели ей связки – нужно это чинить прямо сейчас. На шум подтянулись пацаны. Макса нигде не было. Я повторяла, что девочку нужно срочно спускать, что потом накладывать швы будет поздно, но никто из парней, конечно, не хотел хуярить десять часов по горам до цивилизации и обратно, и мое мнение как неквалифицированной игнорировали, считая, что я развела девчачью панику. Я понимала, что еще чуть-чуть, и я начну орать. В конце концов вместе с закатом в лагере появился Максим. По одному его выражению лица я поняла, что его колбасит так же сильно, как и меня.

– Конечно, надо спускать, – сказал он, как только увидел руку Ани, и я в этот момент чуть не заехала ему за то, что он съебался из лагеря в самый неподходящий момент. Мы приняли решение, что после церемонии Ивана Купалы провожаем Аню обратно в цивилизацию, а оставшихся в живых цыплят несем в деревню.

Аня пошла упаковывать вещи, а я, выдохнув, подсела к Насте и предложила помощь в том, чтобы плести венки. Начинало темнеть.

– Ну что, расскажешь мне, как это делается? – спросила я, подсев к горе цветов и осоки.

В ходе разговора я отдала ей должное за то, какая она женственная. Этот момент был для меня признанием ее силы и моей несостоятельности в этом ключе. Каково было мое удивление, когда Настя совсем другим, более холодным тоном тихо ответила, что не всегда была такой. Она рассказала мне о своем прошлом, о том, что воспитывал ее папа, что дружила она только с парнями, брилась на лысо, дралась до крови, слэмилась на концертах и ходила в говнодавах.

– Это был долгий путь. Сначала я надевала юбки, платья и каблуки через силу, ибо ничего лучше придумать не могла, красилась, делала ногти. Чувствовала я себя при этом крайне неуклюже и не на своем месте. Но самым сложным было начать вести себя как женщина, особенно когда привыкла к «я сама» и «я сделаю лучше». Довериться мужчине, позволить ему идти первым? Это был настоящий квест. Я же была замужем…

– Ты была замужем?!

– А то. Поженились в девятнадцать, пробыли вместе семь лет. Но все рушилось из-за моего непринятия себя. Он не воспринимал меня как женщину… Да я ею и не была. В конце концов мне надоело быть рядом с аморфным мужиком, за которого я все решаю, делаю и зарабатываю. Из-за моего мужского мужское терялось в нем – вполне логичный процесс. В конце концов я поняла, что мое счастье зависит только от меня и, если я хочу, чтобы рядом со мной был достойный мужчина, нужно стать достойной женщиной. Я перечитала кучу книг и лекций и до сих пор учусь. Это большая работа…