Если бы не поиск весьма скудной информации по теме — я бы не нашла даму, которая в то время была, по-моему, единственным человеком, практикующим иппотерапию в Минске.

Если бы на ту саму иппотерапевтическую конюшню не пришла девочка-частница со своей лошадкой, я бы не загорелась идеей завести свою лошадь.

Я не знаю, что такое судьба. Не знаю, фаталист ли я. Но как-то все чаще появляется ощущение, что будет так, как должно быть. Это отнюдь не значит, что нужно сложить лапки и перестать барахтаться. Это значит лишь — позволить иногда событиям идти своим ходом, не пытаться все контролировать и просчитывать — все равно мы не знаем, что именно будет за следующим поворотом… И никогда не узнаем, к каким последствиям приведет то или иное наше решение. Иногда это пугает, а иногда — обнадеживает.

Все чаще я убеждаюсь в том, что «твое» — часто приходит само. Это касается и людей, и событий… А если «не твое» — ускользнет, сколько не удерживай. Потому что есть вещи, которые нам не дано изменить. Только силы зря потратишь…

Но тогда… тогда в моей жизни появилась одна лошадь.

Об одной лошади

Об одной лошади

Я не люблю вспоминать о нем. И когда мысли начинают назойливо перемещаться в район сознания, пытаюсь гнать их подальше. Потому что чувствую себя предателем. Но в последнее время эти воспоминания все чаще атакуют меня, так что отражать их атаки становится все сложнее…

… Он был совсем небольшим, меньше полутора метров в холке, толстеньким, кругленьким, смешным, но очень симпатичным: вороной с сединой, а голова — серая. И еще он был очень злым. Никто толком не знал его прошлого, но, судя по всему, оно было не сильно счастливым, потому что к людям конь относился с презрением и все их поползновения в свой адрес пресекал на корню, а еще лучше — превентивно. Он настолько озлобился, что даже специалист по НХ признала его никуда не годным, высказавшись, что больше таких совершенно неподдающихся лошадей не встречала: на все попытки давления он отвечал не уходом от него, а яростным сопротивлением. Тем более яростным, чем сильнее на него давили.

Он виртуозно научился ссаживать с себя людей: о забор или каверзными маневрами; и еще все жаловались на его невероятную кусачесть: крокодил, а не лошадь. Для жалоб были основания. Однажды он кинулся с разинутой пастью на мою маму, которая, приехав полюбоваться на это чудо, просто проходила мимо денника.

Впрочем, у нас с ним возникло некоторое подобие приязни. Может быть, потому, что я ничего особо от него не требовала, а некоторую ответственность чувствовала — именно я, так уж получилось, финансировала его выкуп «с мяса», хотя никогда не позиционировала своей лошадью. Меня он, кстати, ни разу не укусил. Вначале я училась уворачиваться, а потом в этом уже не было необходимости.