Сегодняшний день — водораздел жизни: милая стала женой моей перед Богом и государством. Были в Заксе[1599]. Все прошло тихо, сериозно, хорошо. Господи, — какое строгое, сериозное успокоение; исполнилась правда: выпрямилась кривизна этих лет[1600].

Сегодняшний день — водораздел жизни: милая стала женой моей перед Богом и государством. Были в Заксе[1599]. Все прошло тихо, сериозно, хорошо. Господи, — какое строгое, сериозное успокоение; исполнилась правда: выпрямилась кривизна этих лет[1600].

* * *

«Дневник 1932 года» охватывает период с конца июня по начало октября. Судя по первой записи (25 июня), Белый не вел дневник почти год: «Возвращаюсь к прерванному „Дневнику“. Бросил его после ареста К. Н.»[1601]. Свою острую «потребность — вернуться» писатель объясняет подробно и аргументированно, апеллируя и к специфике творческого процесса, и к гнетущей атмосфере вокруг, и даже к отсвету Божественного в человеке:

<…> цель — самопознание, самопроверка; у меня — рост мыслей; и — атрофия словесных возможностей: к их выражению; всякая подстреленная в дневнике мысль, — подстреленная и быстро пролетающая от горизонта сознанья к горизонту птица. Не всегда попадаешь в нее. Но и попав, всегда ее кривишь; живая мысль, как молоко в июле, мгновенно прокисает на бумаге; но ведь и прокисшие продукты, — продукты; сметана и творог — не молоко; но они… от молока; так: мысль дневника, — каракули, искаженья, — мысли от Мысли. Без них ощущаешь пустоту; хочется вещественных знаков, намеков на то, что и в тебе — Жизнь: Мысль есть. Общение с людьми, кроме милой, не поджигает Мысли; наоборот: гасит ее. <…> Дневник необходим, как сводка простых отметок (пусть с ошибками), это в тебе живет превышающее тебя, это — оно обдувает тебя, как отрадным ветром; человеку нужна прогулка; нужен физич<еский> труд; и так же нужен дневник, чтобы знать, что за всеми искажениями его неполной записи есть неискажаемое, вечно живое[1602].

<…> цель — самопознание, самопроверка; у меня — рост мыслей; и — атрофия словесных возможностей: к их выражению; всякая подстреленная в дневнике мысль, — подстреленная и быстро пролетающая от горизонта сознанья к горизонту птица. Не всегда попадаешь в нее. Но и попав, всегда ее кривишь; живая мысль, как молоко в июле, мгновенно прокисает на бумаге; но ведь и прокисшие продукты, — продукты; сметана и творог — не молоко; но они… от молока; так: мысль дневника, — каракули, искаженья, — мысли от Мысли. Без них ощущаешь пустоту; хочется вещественных знаков, намеков на то, что и в тебе — Жизнь: Мысль есть. Общение с людьми, кроме милой, не поджигает Мысли; наоборот: гасит ее. <…> Дневник необходим, как сводка простых отметок (пусть с ошибками), это в тебе живет превышающее тебя, это — оно обдувает тебя, как отрадным ветром; человеку нужна прогулка; нужен физич<еский> труд; и так же нужен дневник, чтобы знать, что за всеми искажениями его неполной записи есть неискажаемое, вечно живое[1602].