Николев почувствовал насмешку:

—      Исполнять монаршью волю есть первейший долг верноподданного.

Суворов быстро возразил:

—      Я бы этого не сделал, а сказался бы больным!..

Впрочем, после этого разговора опальный фельдмаршал сделался к своему надсмотрщику гораздо снисходительнее и ласковее.

С появлением Николева Наталья Зубова со всем семейством тотчас уехала. Впрочем, приближались холода, и в ветхом господском доме жить долее не представлялось возможным. По отъезде дочери Суворов сделался печален, много плакал и стал все более слабеть здоровьем. Вдобавок посыпались на него и неожиданные неприятности.

Проведав об опале, многие лица решили воспользоваться беззащитностью ссыльного фельдмаршала и предъявили разнообразные денежные претензии: некий майор Вичановский требовал, к примеру, возмещения тройной стоимости своей усадьбы, пострадавшей во время польской войны от гранаты; литовский граф Вурцель жаловался на неизвестно кем расхищенный поташ и лес; майор донского войска Чернозубов зажил, что израсходовал крупную сумму на фураж по словесному приказанию Суворова, и теперь просил вернуть эти деньги. Большинство исков, подчас самых нелепых, императором утверждались, так что опальный полководец оказался должен разным людям около ста тысяч рублей. Наконец, в рядах кредиторов появилась и жена, уповавшая «на высочайшее благоволение», единственное средство, которое «может ее извлечь из настоящего бедственного положения». Последовало повеление назначить Варваре Ивановне дом для жительства и ежегодное содержание в восемь тысяч рублей.

Суворов боролся с невзгодами по-своему, оставаясь верным спартанскому образу жизни. В Кончанском он по-прежнему вставал за два часа до рассвета, обливался водой, пил чай и шел в церковь, где стоял заутреню и обедню, причем сам громким голосом читал «Апостол» и пел басом на клиросе. В семь часов подавался обед, после фельдмаршал спал, потом обмывался, шел к вечерне, снова обмывался раза три и ложился спать. Не ел скоромного вовсе. Носил канифасовый камзольчик, на одной ноге — сапог, а на другой, раненой, — туфлю. По воскресеньям облачался в егерскую куртку и каску, в торжественные праздники надевая фельдмаршальский мундир без шитья, но с орденами. В будни ходил по деревне в нижнем белье, бегал и прыгал с крестьянскими детьми, слушал сельские новости и мирил поссорившихся.

Жизнь в Кончанском становилась для него мало-помалу все тоскливее. В начале февраля 1798 года уехал от Суворова воспитатель Аркадия и управляющий Кобринского ключа Сион, затем он отпустил бывших при нем отставных солдат. Только Прохор разделял его одиночество.