Имя собственное имеет три качества, которые рассказчик находит в воспоминании: способность к эссенциализации (потому что обозначает один-единственный референт), способность к цитированию (потому что можно по своему усмотрению вызывать всю сущность, заключенную в имени, произнеся его), способность к исследованию (потому что имя собственное «разворачивают», в точности как и воспоминание)[1010].

Имя – своего рода тотальный знак: говоря об этом, Барт в своем анализе сближается с книгой Делёза «Пруст и знаки», чтение которой (уже после написания статьи) произвело на него большое впечатление (он добавит ссылку на нее в примечании 1972 года). Как и знак, имя открыто для исследования. Оно – сокровищница романического (со всеми теми историями, пейзажами, образами, которые оно предлагает) и связующее звено между различными знаками произведения. Итак, писать роман – значит придумывать имена: рассказчик из романа «В поисках утраченного времени» становится читателем, переводчиком, расшифровщиком имен, которые нашел автор: Парма, Германты или Комбре. Одна из проблем, с которыми сталкивается Барт, когда чувствует, что готов взяться за написание романа, в том, что его очаровывают имена, придуманные другими, но для себя он не может ничего выдумать: «Я бы не смог придумать имена собственные, и я в самом деле думаю, что суть романа в именах собственных – романа, как я его себе представляю, конечно, и я уже говорил об этом применительно к Прусту. Пока я чувствую, что имена не придумываются, хотя я очень хочу их придумать. Может быть, я напишу роман тогда, когда придумаю имена для этого романа»[1011]. Барт связывает происхождение этой несколько загадочной страсти к ономастике с фамилиями буржуазных семейств Байонны, с «их консонансом, чистым, поэтическим фонетизмом и их социальным, историческим зарядом»[1012]: «госпожа Лебёф, Барбе-Массен, Деле, Вульгар, Пок, Леон, Фруасс, де Сен-Пасту, Пишоно, Пуамиро, Новион, Пюшюлю, Шанталь, Лакап, Анрике, Лабруш, де Лаборд, Дидон, де Линьероль, Гаранс»[1013]. Каждое из этих имен, пришедших из детства, из романов, иллюстрирует переход означающего в означивание, в желание, направленное не на человека, а на звуки, запахи, остатки чего-то уже ушедшего.

При помощи этого калейдоскопического автопортрета, составленного из фрагментов – фотографий с подписями и небольших блоков текста – Барт переносит свое имя из социальной сферы в область вымышленного, чтобы сделать его своего рода псевдонимом. Это позволяет ему представить себя воображаемым образом, в соответствии с фантазмом и «без имени собственного». Он объясняется во фрагментах, названных «„Я“ пассивное и „Я“ активное» и «Книга о моем „Я“»: «„я“ (je) мобилизует воображаемое, а „вы“ и „он“ – паранойю. Но, в зависимости от читателя, все может и перевернуться внезапно, как в муаровых переливах»[1014]: таким образом, создается дистанция между «я» активным и «я» пассивным. Есть несколько персонажей, и все они – персонажи романа, включая «Р. Б.», который появляется во фразах, где местоимение «он» выглядело бы двусмысленно (к тому же Барт не хочет, чтобы ему придавалось большое значение). Книга работает по принципу чередования и приглашает заново смоделировать жанры: «чтобы эссе признало себя почти романом, романом без имен собственных»[1015], а следовательно, не совсем романом, если верить Барту, хотя Роб-Грийе и доказал, что можно написать роман без имен собственных.