В Вене Кшесинская уже исполнила знакомые для себя партии в «Лебедином озере» и «Карнавале». В Будапеште она добавила к ним роль Девушки в «Призраке розы».

Получилось так, что Нижинский не смог принять участия в открытии сезона. Но, даже несмотря на это, артистизм русских покорил щеголеватых, богатых, умных и разборчивых венгров. Одна из них, девушка двадцати одного года, позднее написала:

«Выйдя из театра, я узнала, что самая яркая звезда труппы не принимала участия в этот вечер из-за легкого недомогания. Я решила посетить все представления. Следующий вечер опять застал меня в театре. Программа состояла из „Клеопатры“, шумановского „Карнавала“, а также „Князя Игоря“. Снова присутствовала блистательная публика. Посмотрев „Клеопатру“ во второй раз, я смогла лучше оценить исполнение Астафьевой, Федоровой и Больма. Декорации „Карнавала“ представляли собой тяжелые бархатные занавеси темно-синего цвета, украшенные гирляндами прекрасных роз. Прелестные костюмы в стиле бидермайера радовали публику своей легкомысленной жизнерадостностью. Пьеро, Бабочка и Панталоне флиртовали и носились по сцене, словно маленькие вихри. Вдруг на сцену вылетел стройный, гибкий, как кошка, Арлекин. Хотя лицо его было скрыто раскрашенной маской, выразительность и красота тела позволяли понять, что перед нами выдающийся танцор. Словно разряд электрического тока пробежал сквозь аудиторию. Зачарованные, будто загипнотизированные, едва дыша, мы следили за этим сверхчеловеческим существом, наилучшим воплощением образа Арлекина, озорного и обаятельного. Невесомость, стальная сила и гибкость его движений, фантастический дар подниматься и застывать в воздухе, а потом опускаться вдвое медленнее, чем он поднялся, вопреки всем законам притяжения, поразительная легкость исполнения самых трудных пируэтов и тур-ан-л’эр, которые проделывались без всяких видимых усилий, — все доказывало, что этот удивительный феномен являл собой саму душу танца. Забыв обо всем, зрители в едином порыве поднялись с мест, они кричали, рыдали, забрасывали сцену цветами, перчатками, веерами, программками, одержимые неописуемым восторгом. Этим чудесным видением, потрясшим публику, был Вацлав Нижинский».

Примерно через полтора года восторженная авторша этих строк, пришедшая на второй спектакль в уверенности, будто «знаменитая Нижински» — балерина, станет женой Нижинского. Она сразу же попыталась познакомиться с артистами труппы, и ее представили Больму. Она нашла его «не только ярким танцором, но и очень общительным, чрезвычайно культурным, начитанным и музыкальным человеком. Он был сыном концертмейстера Императорского оркестра. Мы развлекали его, показывали ему Будапешт, через него я познакомилась со многими артистами труппы, среди которых он был чрезвычайно популярен. Только с Нижинским мне не удавалось познакомиться, и я даже не была уверена, хочу ли этого. Его артистический гений поразил меня, но в то же время какое-то странное предчувствие жило в душе. Больм говорил о нем с благоговением, как священник о божестве».