Расчет колосковцев на то, что среди заседавших найдутся люди, которые безоговорочно их поддержат, не оправдался. Даже их сторонники предпочитали не выглядеть стопроцентными извратителями истины. Литературовед Мстислав Козьмин, возглавлявший «родственный» музей — музей Горького, — тоже вынужден был отметить: «Игнорировать окружение Маяковского, в частности, Бриков нелепо. Нравится нам это, не нравится, это было. Л. Брик стала навсегда фактом и жизни, и поэзии Маяковского». Казалось бы — и бесспорно, и очевидно: можно на этом поставить точку. Нет, следует дополнение, ничего не объясняющее и только напускающее тумана: «Но одно дело женщина в поэзии, другое в жизни». Понимай, как хочешь…

Не остался бессловесным и Владимир Макаров, высказался тоже: «Что касается Л. Брик и так далее <…> Ясно одно: восприятие Маяковского у Симонова, у людей, которые видели Маяковского, — одно, а у нас несколько другое». Ни Симонов, ни Рождественский Маяковского тоже не видели, да и надо ли было его видеть, чтобы не извращать историю? Задавать такие вопросы было некому и — бесполезно.

Заместитель Макарова, некто Захаров, гнул свое: «В окружении Маяковского мы выделяем такие фигуры, как Горький, Серафимович… Но ни в коем случае мы не хотим на такой же основе давать таким же планом такие фигуры, как Бурлюк, Крученых, Брики и т. д.». Горький и Маяковский, по крайней мере с самого начала двадцатых годов, на дух не выносили друг друга (о постыдной реакции Горького на смерть поэта рассказано выше), Серафимович же вообще не имел к Маяковскому никакого отношения, а с Бриками и Бурлюком, напротив, связана была вся его жизнь. Но тем, кто преследует, не стесняясь в выборе средств, совершенно определенную цель, — нужна ли историческая правда?

Уже после смерти Людмилы, в 1973 году, вышел очередной — ежегодный — альманах «Поэзия», и там вдруг появилось стихотворение умершего незадолго до этого поэта Ярослава Смелякова, в котором были такие, обращенные к Маяковскому, строки: «они тебя доконали, эти лили и эти оси». Еще того больше: именно эти стихи все тот же неутомимый Макаров включил в свой комментарий к очередному собранию сочинений Маяковского, которое выпускал журнал «Огонек». А во главе «Огонька» стоял все тот же Софронов — одни и те же люди, пользуясь покровительством Суслова, продолжали свою погромную акцию, надеясь и в самом деле доконать не только Лилю, но и Маяковского, изобразив его таким, каким им хотелось его видеть, а не таким, каким он был на самом деле.

Макаровский комментарий Лиля уже не увидит — он выйдет в свет после ее кончины. Не увидела она, к счастью, и альманах «Поэзия» с кощунственными стихами Смелякова: близкие просто скрыли от нее это издание. Вскоре выяснилось, что Смеляков написал эти стихи в привычном для последних лет его жизни раздраженном и болезненном состоянии, подогреваемый всевозможным вздором, который нашептывали льнувшие к нему собутыльники вполне определенной ориентации. Человек честный и совестливый, он, придя в себя, потребовал изъять это стихотворение из готовившейся к изданию книги своих стихов. И вскоре умер. Но стихи уже попали в руки воронцовцев-колосковцев, и они сумели, на пиратский манер, втиснуть их в альманах «Поэзия», не испросив согласия обладателя авторских прав — вдовы поэта.