Не хотелось ему окунаться в реальность, с которой был он давно уже не в ладу.

Неподвижно лежал на тахте, размышляя о чём-то своём. Читал. Крутил рукоятку старенького приёмника, разыскивая зарубежные радиоголоса, с их новостями, такими непохожими на отечественные. Слушал, всё чаще, музыку.

Потом, встряхнувшись, рывком выбирался из своего долгого оцепенения, с головой окунался в работу.

Появлялась новая серия работ на больших оргалитах, которые он разыскивал в мебельных магазинах – и по частям, поступательно, перетаскивал их домой.

Если не было оргалитов – рисовал тогда на бумаге.

Он работал – и это главное.

Он работал – и, значит, жил.

И снова работы новые показывал он друзьям.

И в квартиру его набивались иногда десятки людей.

Но уже в посещениях этих – не было прежней радости.

И в показе работ уже не было – прежнего куража.

Всё стало – намного проще.

И – что делать – механистичнее.

Показал работы свои.

Посмотрели их. Похвалили.

Пообщались. И – разошлись.

Кто куда. По делам, возможно.

По домам. По чуждой ему до сих пор, огромной Москве.

И опять Беленок оставался – в одиночестве. Тосковал. Выпивал. А порою – пил. И бывало, что и подолгу.

И опять он потом восставал из тяжёлых своих состояний.