Редькин глазами ищет задавшего вопрос и неожиданно вместо вопроса: «Кому это захотелось в карцер?», отвечает:

— Дышать пока что можно, разрешаю!

Такой его ответ безусловно вызовет различные толкования, но только после его ухода из барака. А сейчас в разных концах раздаётся громкий смех.

Редькин и начальник режима уходят, а оба надзирателя остаются, берут табуретки и усаживаются у дверей. В бараке приглушённый разговор и обсуждение ответа Редькина на вопрос Хозянина.

Чучмай подходит к надзирателю и, заикаясь сильнее обычного, спрашивает его:

— Гражданин сержант, в чём дело? У меня же отчёт, мне нужно во что бы то ни стало быть на работе!

Как никогда барак затих, как бы притаился в ожидании ответа надзирателя. Кто-то уронил кружку. Нарушенная тишина взорвалась криком: — Тише, тише!

Надзиратель встал и тихо, почти шёпотом, одними губами, сказал:

— Умер Сталин, Сталин умер! — и тут же сел, полез в карман, достал платок и стал вытирать вспотевшее лицо.

В бараке стало ещё тише. Триста пятьдесят человек молчали. Молчали долго. И каждый думал: что же теперь? Что же будет теперь?

Умер тот, кто по газетным аншлагам привёл страну к победе, тот, с чьим именем на устах умирали миллионы, умер гений человечества, вождь и отец.

— Что же теперь? Кто же разберётся в совершённом? Рухнула последняя надежда! Многие от НЕГО, только от НЕГО ждали амнистии, какой не видел ещё мир.

Этим люди жили, этого ждали. А что же теперь?! В глубоком молчании прослушали речи Молотова, Берия, Маленкова. Трансляция была очень плохой. В репродукторе что-то хрипело, свистело, шуршало.

Пока что вслух никто не выражал своего отношения к только что случившемуся. Состав нашего барака был крайне неоднородным. Тут и незначительная прослойка коммунистов, отбывающая срок по второму «заходу», нескольким больше — осуждённых по 58-й статье в 1947-м году и позже, ещё больше бывших военных, прошедших длинный путь войны и закончивших его сначала в немецких концлагерях для военнопленных, отведавших Бухенвальд, Освенцим и Майданек, а потом привезённых в тундру как изменивших Родине и своему народу. Немало было бандеровцев и «сочувствовавших им», власовцев, поляков, латышей, литовцев, эстонцев. Какой-то процент составляли рецидивисты, полицаи, старосты, бургомистры.

Естественно, что такой состав не рас полагал ни одного человека к откровенности и обмену вымученным и сокровенным. Этих людей не объединяли воспоминания о прошлом и мысли о настоящем. Они были чужими друг другу и по своим убеждениям и по своему видению мира, общественных и политических явлений. Их ничто и никогда не связывало. Для них общим было лишь то, что все они были несчастны, с исковерканными жизнями, потерявшими веру в справедливость и в людей.